Биологический материал
Шрифт:
— Разве не это самое сложное?
— Правда? — удивилась подруга. — Для этого не нужны никакие особые таланты и навыки, только уши. И спокойствие. Способность сидеть молча и слушать. Что в этом сложного?
Она вернулась к кофе, сделала несколько глотков, зажмурилась, словно наслаждаясь каждым глотком, и внезапно открыла глаза и сказала:
— Не злись на Эльсу.
— Что? Ты знаешь…
Я не знала, что сказать.
— Я все поняла, — устало ответила Алиса. — Ты ведь ей рассказала?
— Что рассказала?
— Что ты ждешь ребенка, конечно!
Я невольно посмотрела на живот.
— Это
Наверно, вид у меня был такой, словно я встретила привидение, потому что Алиса усмехнулась и добавила:
— Не смотри на меня так! В этом нет ничего странного. И я никакая не ясновидящая. Просто я знала много беременных и рано научилась угадывать признаки. У них меняется что-то в лице, оно словно становится шире, и осанка, и глаза… не могу выразиться точнее…
Она отставила чашку, словно сил у нее хватало только на что-то одно — или говорить, или держать чашку.
— Что ты собираешься делать? — спросила она. — Рожать?
— Да.
— А потом?
Я фыркнула:
— А ты что думаешь?
— Я ничего не думаю. Говори.
— Они его заберут, — ответила я. — Заберут и отдадут кому-то другому.
Алиса посмотрела на меня, но ничего не сказала, словно знала ответ заранее. Но было в ее взгляде еще что-то, что я не могла уловить.
Люди, которым вскоре предстоит умереть, особенные. Они словно начинают видеть и понимать вещи, которые недоступны простым смертным. Они могут предсказать будущее и прочитать мысли другого человека. Не знаю, правда ли это, или просто люди хотят в это верить, чтобы смерть не казалась такой ужасной.
Наконец Алиса сказала:
— Как бы то ни было, попробуй не злиться на Эльсу.
— Я не злюсь на нее, — ответила я. — Это она зла на меня.
— Попробуй понять ее, — попросила Алиса. — Я, наверно, тоже отреагировала бы так, если бы… если бы не это… — Она показала на голову. — Попробуй ее понять, — повторила она, и я испугалась, что она забыла, что только что сказала, но она продолжила: — Ты ведь не забыла, что это такое — потерять друга из-за ребенка?
— Но она меня не потеряет, — сказала я. — Я здесь, я никуда не исчезну. И если кто и теряет, то это я. Я ведь потеряю своего ребенка.
Алиса посмотрела на меня тем же всезнающим и всевидящим взглядом, от которого становилось не по себе. Мы обе молчали. Она потянулась за чашкой. Я протянула ей салфетку с бутербродом, но подруга покачала головой. Алиса выглядела такой усталой.
Она словно таяла у меня на глазах. Я непроизвольно начала плакать. Чтобы Алиса ничего не заметила, я отвернулась.
— Но дружочек, — сказала Алиса и снова отставила чашку.
— Извини, — всхлипывала я. — Я должна быть сильной. Сильной для тебя. Но я не могу… не хочу тебя терять!
— Я знаю, Доррит, — спокойно ответила она. — Я знаю. И мне тепло от этой мысли. Этого достаточно. Тебе нет нужды быть сильной. — Впервые в жизни кто-то сказал, что мне нет нужды быть сильной. — Слышишь, — продолжала она, — не хочешь прилечь рядом на минутку? Мне кажется, тебе станет легче.
Я кивнула, отставила в сторону поднос, обошла кровать и легла рядом с Алисой. Она была теплой, почти горячей.
Это был наш последний разговор с той Алисой, которую я знала. Это был последний
4
За все последние месяцы я почти не касалась своей новой книги, только иногда перечитывала те первые тридцать страниц, на которых когда-то остановилась. Что ж, тридцать тоже неплохо. Неплохо для меня, но мало для книги, тем более что я понятия не имела, как эта история будет развиваться дальше. Это было все равно что стоять на опустевшем перроне и глядеть вслед поезду, уносящему прочь все твои творческие порывы.
Я сделала последнюю попытку сразу после смерти Алисы. Я надеялась, что работа поможет мне отвлечься от грустных мыслей и что вдохновение вернется. Сев в свое фантастическое кресло со спинкой и подлокотниками, я включила компьютер, открыла файл. Да так и просидела перед экраном часа три или даже больше. Я написала пару строк. Стерла. Снова написала и снова стерла. Достала блокнот и попробовала писать от руки. Зачеркнула написанное, перевернула страницу и начала с нового листа. Но ничего не получалось. Я разозлилась и, не выдержав, перетащила документ в мусорную корзину. Потом очистила корзину и выключила компьютер.
Облокотилась на спинку кресла. Мой взгляд случайно упал на картину Майкен, на которой не то корчился от боли, не то ухмылялся дьявольской ухмылкой зародыш. И в это мгновение впервые ощутила толчки в животе. Короткое, ни на что не похожее ощущение, не имеющее ничего общего с несварением желудка или мышечными спазмами. Я посмотрела на живот и снова почувствовала толчок, словно малыш толкнул меня изнутри головой. Впервые я почувствовала, что он не просто растет во мне, а живет.
— Привет! — прошептала я и прижала ладонь к животу. — Привет, мой малыш!
В тот день я больше не могла писать. Я позвонила в лабораторию, где принимала участие в безвредном, но противном эксперименте, и сказала, что мне нужно отдохнуть. Они отнеслись к моему звонку с пониманием: отчасти потому, что они знали, что я беременна и все время себя плохо чувствую, отчасти потому, что понимание входило в их профессиональные обязанности. Позвонив, я легла на кровать и достала из кармана камень Юханнеса. Я лежала и крутила его в руке, накрыв другой рукой живот.
Через полчаса я почувствовала новый толчок, совсем легкий, почти незаметный. Я нежно нажала ладонью на живот, и ответом мне стал новый толчок. Я улыбнулась и расплакалась, настолько меня это тронуло. Умывшись и сходив в туалет, я снова прилегла и не заметила, как заснула.
Если бы кто-то спросил меня, что я тогда чувствовала — горе или радость, — я не смогла бы ответить. Потому что сама не понимала, что это было — единение или одиночество?
Через пару дней я сделала ультразвук. Точнее, его мне сделала Аманда Юнсторп. Она намазала мой живот холодным бесцветным гелем, ощущение было такое, словно меня щекочут, и я невольно прыснула. Аманда улыбнулась и начала водить инструментом, выводя большие и маленькие круги на животе и сосредоточенно смотря на экран.