Биологический материал
Шрифт:
Видно было, как ей трудно дышать. Эльса схватила со стола ингалятор, приставила ко рту и надавила. Сделав вдох, она стала дышать ровнее.
— Так у тебя будет ребенок… — сказала она. — Ребенок? Здесь?
Я покачала головой.
— Ага. Вот как. Не здесь? Тебя что, отпустят, чтобы ты жила как «нужная»? Полной жизнью? Хвасталась своим отпрыском? Расхаживала по улицам и площадям со своей коляской и кучей всяких детских причиндалов?
Я снова покачала головой и рассказала о выборе, который мне предложила Петра: аборт или усыновление. Разумеется, я ни слова не сказала о третьей возможности —
Я ждала, что после рассказа Эльса почувствует ко мне симпатию или хотя бы пожалеет. Но ничего подобного не произошло. Вместо того чтобы выразить сочувствие по поводу того, что я не смогу вырастить своего ребенка, она сказала:
— Не знаю, как сказать, но это довольно паршиво. Паршиво, что ты больше не одна из нас.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты больше не одна из нас. Как мы можем тебе доверять, если ты стала такой же, как они?
Я не знала, как на это реагировать. Такого я не ожидала. Все что угодно, но только не это. Я понимала, что Эльса, как и все «ненужные», сильно переживала из-за того, что у нее никогда не было детей, и что теперь она выплескивала на меня все свои обиды и разочарования, но я не понимала, в чем моя вина. Я же не специально забеременела, чтобы кого-то обидеть.
Не получив ответа, она продолжила:
— Теперь ты будешь тут расхаживать с животом, натянутым как барабан, довольная как удав, как все эти «нужные» курицы-наседки в обществе?
Я снова ничего не ответила. Просто встала и ушла. Я слышала, как у нее снова случился приступ кашля, но не обернулась. Последнее, что я услышала, перед тем как закрыть дверь, был слабый щелчок ингалятора.
3
Алисе стало хуже. Ее мучили постоянные головные боли. От боли она не могла жевать, Стала хуже соображать. Это видно было потому, что в середине рассказа Алиса могла забыть, что она говорила до этого. Она забывала прийти на встречу, запросто могла заблудиться и не найти дорогу домой, перестала различать день и ночь. Это приводило ее в отчаяние. Отделение позволяло ей пребывать в таком состоянии, пока она не причиняла вреда окружающим, то есть не забывала выключить плиту. Но все знали, что это только вопрос времени и что рано или поздно ее сдадут на органы.
Мы пытались сделать вид, что ничего не происходит, и общаться, как раньше. Алиса, Виви, Эльса и я. Но нам это не доставляло никакой радости: слишком многое встало между нами. И дело было не только в болезни Алисы, но и в реакции Эльсы, мягко говоря не слишком теплой, на мое состояние. После разговора с ней я уже не решилась рассказать Виви и Алисе. Я решила, что Эльса наверняка сообщила Виви, а Алисе я вообще боялась говорить. Видя, что она постоянно все забывает, даже какой день на дворе, я сочла, что в этом нет никакого смысла.
И хотя мы не могли дружить, как раньше, мы не забывали Алису. Когда она перестала вставать с постели, мы по очереди дежурили у ее кровати по ночам. Днем приходили сиделки, которые следили за тем, чтобы она поела, вымылась и
Однажды ночью, когда была моя очередь дежурить у Алисы, меня разбудил ее плач. Она плакала как ребенок, таким отчаянным плачем навзрыд, слыша который любой человек готов на все что угодно, только бы утешить плачущего. Я вскочила с дивана, чуть не упала в темноте, но вовремя схватилась за спинку. В спальне я зажгла свет и увидела Алису в кровати. Она лежала на спине, смотрела в потолок, а все ее тело сотрясали рыдания.
Я присела рядом и взяла ее за плечи:
— Все хорошо, Алиса, успокойся! Что тебя так расстроило?
Она не ответила. Только продолжала рыдать, не замечая моего присутствия. Я гладила, подругу по рукам, шептала утешающие слова, вытирала слезы тыльной стороной ладони, снова гладила по рукам и по волосам. Я пыталась достучаться до нее, дать ей понять, что она не одна.
— Я здесь, Алиса, — шептала я. — Я здесь. Я могу помочь тебе. Не бойся. Тебе нечего бояться.
Я говорила и говорила так спокойно, как только могла. Через какое-то время рыдания начали стихать, и она неожиданно произнесла:
— Я знаю. Я знаю, что ты здесь, мама, но я тебя не вижу.
На секунду я подумала, не сказать ли, что я не ее мама, но решила, что это не имеет никакого значения. Вместо этого я произнесла:
— Это потому, что ты смотришь в потолок, милая. Я сижу рядом с тобой.
И тогда она опустила взгляд, медленно повернула голову и посмотрела на меня. Вздохнула. Закрыла глаза. Легла на бок лицом ко мне, сделала несколько причмокивающих движений ртом и заснула. Я натянула одеяло ей на плечи, погладила по волосам, вернулась на диван в гостиной и легла спать.
Утром Алиса меня узнала. Она была очень усталой — я уже по опыту знала, что эта усталость не физическая и никуда не денется. Это опухоль в мозгу делала ее такой усталой. Я помогла ей дойти до туалета и вернуться в постель. Это отняло у нее столько сил, что она снова заснула и спала, пока я готовила завтрак.
— Спасибо, милая Доррит, — пробормотала она, когда я внесла в спальню поднос с завтраком. — Ты просто ангел.
— Ты тоже, — сказала я. — Ты столько обо мне заботилась, когда мне было плохо.
Алиса села на кровати, и я поспешила подложить ей под спину подушки.
— Но ты же не была больна, — ответила она. — Куда сложнее с больными, которые к тому же скоро умрут.
Протягивая ей чашку кофе, я ответила, что не совсем согласна с этим.
— С физически здоровым, но совершенно отчаявшимся человеком тоже непросто. Ухаживая за больным, ты хотя бы знаешь, что надо делать. Но что делать с человеком, когда не знаешь, что можно для него сделать?
Алиса улыбнулась:
— Выслушать.