Бинарная плащаница
Шрифт:
Керамика демонстрировал двуличие, достойное греческого Бога Дверей. Смотрел внимательно и пронзительно, будто раскусив замысел поляка, и тут же начинал нести полную ахинею. Причем так серьезно, словно речь шла о спасении чьей-то жизни.
– Люди толпятся у дверей, понимаешь, братушка? – обреченно поинтересовался Юрий. – Они, как пробка в цветочной вазе. Вазы разбиты, люди падают в пустоту. – Он отрешенно покачал головой, потер виски мизинцами. – Другие это запомнят, смогут передать пользу. Их сомнения не нужны. Никому не нужны. Это закон зачатия, от
– Привлеки его внимание… – наконец разобрал Жицкий в собственном ухе сквозь трескотню статики. – Уводи от шизофренической демагогии.
– Юрий? Керамика? – Наклоняясь ближе и заставляя себя не морщиться от страха и брезгливости, Невроз заглянул сумасшедшему прямо в глаза. – Ответь на мой единственный вопрос, ладно? Не отвлекаясь, хорошо?
– Конечно, братушка! – Тот сел прямо, как прилежный школьник, готовый рассказывать урок.
– Над чем именно работала группа «Кромлех»? – старательно выговаривая слова, спросил Даниэль, вцепившись в край стола, лишь бы не отодвинуться.
Какое-то время русский молчал, покусывая губу. Так долго, что Жицкому начало казаться, что он снова упустил сознание безумца, отчалившее в дырявой лодке здравого смысла по безбрежным просторам шизофазии.
– Мы создавали… Бога, – распахнув глаза, вдруг прошептал ломщик, наклоняясь так близко, что «горностай» почувствовал его гнилое дыхание. – Нарушали законы мирозданья. Сжигали души во имя Цифры. Сингулярика воплощает вектор потенциала. Она – величайшее зло и добро. Для тебя. Для меня. Для всех них…
Он обвел беспалой рукой зал «Дигитале рейхстага», задумчиво уставившись в кружку.
– Плотник совершил ошибку. Уподобившись Творцу, часто забываешь закрыть заднюю дверь. От мух еще можно отбиться, но от пчел не спастись…
Его лицо дрогнуло, словно Гончаров собирался разрыдаться. Циркулярка, следившая за диалогом от стойки, с укором посмотрела на сумасшедшего клиента, сочувственно качая головой. Она не слышала беседы, это считалось в нейкистских барах дурным тоном, но искаженное лицо русского говорило о многом.
– Плотник? – спохватился Даниэль, впиваясь в новое имя, как тонущий – в спасательный круг. – Кто это? Кто еще может знать о «Кромлехе»?
– Все мертвы, – просто ответил Керамика, пожимая плечами. – В небытии. Мертвы. Ушли. Знал Мартинес. Да, он многое знал, первым все понял… Да, Колорадо вовремя спрыгнул.
– Колорадо? Кто это? Гравер, тритон? Как мне его найти?
Казалось, жизненные силы покидают взгляд русского, отчего Невроз затараторил быстро-быстро. «Горностай» и не заметил, что уже не первую минуту обгладывает ногти на руке. Видимо, они с Юрием сейчас выглядели весьма знатно – парочка определенно съехавших с катушек машинистов, ведущих бредовый диалог.
– Белый вудуист, – к удивлению Жицкого, произнес беззубый, шмыгнув носом. – Из Америки, ага. Спрыгнул, братишка, как пить дать, спрыгнул. И в Штаты укатил, грехи замаливать. Говорят, в Гвардию подался машинерить, но кто его знает… Нужно отлить…
Керамика неуверенно
Шатаясь, спятивший ломщик исчез в направлении туалетов, и возле стола тут же появилась Циркулярка. Забирая кружку с выдохшимся пивом, она испытующе посмотрела на недопитую «Дефрагментацию». Даниэль не отреагировал, и барменша унесла еще и коктейль.
Уже возвращаясь к стойке, вдруг обернулась, недоверчиво хмыкнув.
– Нашел, значит, своего приятеля? – В ее голосе сплелись жалость и раздражение. – Да, уже не тот Керамика… А знаешь, говорят, это у него крыша протекла от неграмотной варки «динамита». Хотя, может, и «синдин» эффект дал… Я тут третий год, таким в точности его и помню, несет всякую ерунду…
Она на мгновение задумалась, словно Жицкому был интересен ее треп.
– Хотя нет. Вру. Не таким. Все хуже и хуже Керамике, с каждым днем чахнет…
А тот, легок на помине, уже вернулся из уборной. Однако вместо того, чтобы сесть на прежнее место, вдруг упал на диван за соседний столик, завороженно уставившись в сердцевину догорающей свечи.
– Циркулярка, где тебя носит?! – звонко выкрикнул он, заставив Жицкого вздрогнуть. – Пива принеси!
И скользнул по лицу Невроза таким безразличным взглядом, что не снился ни одному театральному актеру на свете во все века. Подделать такой взгляд было столь же легко, как синтезировать «синдин» в кухонных условиях. Одним словом, его было невозможно подделать – русский просто не узнал машиниста, пять минут назад угощавшего его выпивкой.
Барменша, к подобным поворотам сюжета привыкшая, понимающе кивнула из-за блестящей дуги пивного крана. Даниэль неловко заелозил по шершавому дерматину, пытаясь выбраться из кабинки и намереваясь возобновить разговор, но тут в ухе снова сработал передатчик.
– Невроз? – Голос Энквиста был удивительно спокоен, что совсем не вязалось с услышанным далее. – Остаешься один, действуй по обстановке. Мы отлучимся на пару минут. Главное, все записывай…
Жицкий похолодел, намертво сросшись с диваном. Конечно, он понимал, что в случае неприятностей боевые братья снаружи ничем не смогут ему помочь – не выламывать же, в конце концов, двери, переступая через трупы вышибал? Но знание того, что тебя слышат и контролируют, успокаивало.
Что означало «действуй по обстановке»? Должен ли он продолжить общение с Керамикой? Или больше из русского ломщика, ставшего безумнее сказочного Шляпника, уже ничего не вытянуть?
О том, как поступать дальше, Невроз не имел ни малейшего представления.
И о том, что происходило за экранированными стенами «Дигитале рейхстага», – тоже.
А там, в черном дизельном «Дромадере», припаркованном в сотне метров от бара, Хуго Энквист отключил микрофон, чтобы его дальнейшие слова были слышны только сидящему рядом напарнику.