Бездомные псы
Шрифт:
— Не знаю. Туман кругом. Я так устал, Раф! Я устал быть диким животным.
Шустрик выскочил наружу, пробежал по мелкой лужице и, сев на задние лапы, сделал стойку «Проси!».
— Желоб в полу сарая… женщина в перчатках. Все теперь изменилось, после смерти второго человека и после смерти лиса. Должно быть, я грежу… я видел лиса… после его смерти… его разорвали на кусочки… Это все туман морочит мне голову. А ведь лис сказал что-то очень важное, Раф. Я должен был передать это тебе, но никак не вспомню…
— Что-то там переменилось, — грубо оборвал его Раф. — Слышишь? Похоже на стук башмаков.
— Нынче утром я уже ответил на пару дурацких звонков, — сказал мистер Пауэлл. — Похоже, нам нужен специальный сотрудник, который будет заниматься этим делом, покуда вся эта шумиха не уляжется. Понимаете, все это мешает работать.
— Я поговорю об этом с директором, — пообещал доктор Бойкот. — Но должен сказать вам, что мы никак не можем взять еще одного сотрудника, тем более сейчас. Вы же знаете, что Министр срочно приказал составить меморандум о сокращении расходов по всему Центру. Очевидно, он намерен дать определенные гарантии на этот счет во время сегодняшних дебатов в парламенте. Так что очень возможно, что нас ожидают серьезные перемены в работе и в смысле сокращения штатов. Гундера почти наверняка уберут отсюда, но, вы понимаете, я сообщаю вам это конфиденциально.
— Понимаю, — сказал мистер Пауэлл. — Скажите, шеф, а вы не можете включить в свой отчет эксперименты с легочной инфекцией у котят? Я как раз ими занимался. Боюсь, все наши препараты оказались неэффективными. Почти все подопытные животные умерли, сами посмотрите.
— Вот тебе и на! — сказал доктор Бойкот, читая. — Какой провал! «Смерти почти всей группы… хм… предшествовали… хм… сильное слюнотечение, двигательные нарушения и ухудшение зрения, судороги и затрудненное дыхание…» Сплошное разочарование! И что, эксперименты завершены?
— Боюсь, что так. Обработка животных проводилась по полной программе. Дэвис утверждает, что нет смысла продолжать без дополнительных консультаций с Глазго. И в любом случае, у нас не осталось котят, ждать придется не меньше месяца. Поэтому я закрыл отчет на этой стадии.
— Ясно, — сказал доктор Бойкот. — Тут ничего не поделаешь. Но теперь, боюсь, у нас будут неприятности и похуже этого. Ладно, а как дела с обезьяной? Сколько она уже сидит?
— Сорок с половиной суток, — ответил мистер Пауэлл. — Мне кажется, она скоро умрет. Было бы… Господи, как было бы хорошо…
— Ну это вряд ли, — оборвал его доктор Бойкот. — Если ее кормят и поят, как положено. Впрочем, разумеется, она не в лучшей форме. Этого надо было ожидать. В конце концов, это эксперимент по социальному лишению.
— Раф! Рододендроны! Чуешь, как пахнут?
Посреди шелеста гладких блестящих листьев и жужжания летних насекомых Шустрик с удивлением узнал давным-давно знакомое место в углублении на торфяной земле, где он лежал. Раф мгновенно проснулся, дернулся, принюхался и стал дико осматриваться в темноте.
— Что? Что такое?
— Опять тут проклятая кошка! Я поймаю ее! Откушу ей хвост, вот увидишь!
— Ложись, Шустрик! Спи!
— Да сплю я, не беспокойся. Когда солнце немного опустится, оно светит прямо сюда, видишь, между этими двумя ветками?
Теперь Рафу и впрямь показалось, что оба они окружены густой темно-зеленой листвой, свисающей на своих коротких, жестких черенках, — кругом кожистые бурые ветви и крупные розовые цветы с пестринками посередке. Но все это он воспринимал как плод воображения, поскольку они как бы ускользали: сейчас здесь, но вот-вот исчезнут совсем, на грани нюха, на закраине зрения, на ненадежном скалистом обрыве, они едва прикрывали камень, словно мелкий и быстрый поток, — а может, они были даже еще более невещественны, словно дым от костра, плывущий над кустами и деревьями в саду. Слух Рафа тоже — или это лишь казалось ему? — затуманился, но при этом слабый, тонкий зов, как бы слуховое воспоминание о человеческом голосе, а не собственно звук, пришел издалека и достиг его ушей, и он вскочил и побежал к выходу из пещеры, откуда исходил слабый мерцающий свет звезд и луны, освещая это призрачное лиственное логово.
— Это всего лишь керосиновый человек, — сказал Шустрик, поворачиваясь на другой бок и устраиваясь поудобнее. — Он обычно приезжает в это время. Чуешь его запах и запах его фургона? Вон как все завонял!
Под сводами витал призрачный запах керосина, неразличимый отчетливо, но несомненно реальный, словно шорох летучей мыши в сумерках. Рафа стала бить дрожь. Его органы чувств, казалось, находятся где-то вне тела. Он слышал звуки проезжающей мимо машины, которая скрылась из глаз где-то за линией горизонта. Над головой Рафа верещала стая невидимых скворцов, которые летели куда-то по своим делам, неощутимая синяя муха уселась ему на ухо, а овальные листья, длинные и блестящие, непрерывно колыхались и шелестели вокруг него.
— Глянь, вон он выходит, — радостно прошептал Шустрик. — Старый коричневый плащ, шарф и прочее. Спорим, по пути он бросит какую-нибудь бумажку в тот красный ящик. Смотри! Да нет, сюда смотри! Видишь его? Давай устроим ему настоящий сюрприз!
Но Раф уже ничего такого не чувствовал. Перед ним лишь слабо мерцали каменные стены и двигалось нечто вроде туманной полосы, которая все приближалась и приближалась, идя через унылую ветреную долину.
— Вон он идет! — снова сказал Шустрик. — Из-за кустов его сейчас не видно, но ты слышишь, слышишь? Сейчас он пройдет мимо нас.
Раф повернул голову, стараясь уловить звуки шагов по гравиевой дорожке, смешанные со слабым шелестом листвы.
— Ох, ушки и усики мои! — прошептал Шустрик, дрожа от радостного волнения. — Идем туда! Ты запросто перепрыгнешь через ворота. Они невысокие, ты знаешь. Главное, не волнуйся, он любит шутки.
Туман уже полностью окутал Рафа. Напрягшись, пес лежал в этой не знающей ни запахов, ни направления мгле, где не было ни верха, ни низа, — пустота, в которой даже капли дождя терялись при падении с неба на землю. Раф открыл пасть, но ни единый звук не нарушил это стоячее безмолвие.