Без лица

Кунзру Хари

Охота на тигра требует двух основных качеств: тишины и терпения. Если при перемене ветра запах охотника долетает до его жертвы, любой зверь, кроме самого голодного людоеда, будет держаться от этого места подальше. Аналогичным образом самый легкий шум может все испортить. Громкий смех, например, или хлопанье пробок от шампанского. Чарли Прайвит-Клэмп вполне удовлетворена намеком на лунный свет, который озаряет сухое русло, и хорошим обзором, позволяющим четко прицелиться в связанную приманку. Она не хочет лишиться шанса на успех из-за шума, который доносится с последнего дерева. Что там у них, вечеринка с коктейлями? Она шипит «Тшшшш!»,

как в театре, но, поскольку это никак не отражается на увеселениях, вновь пристально смотрит поверх ствола винтовки, усевшись в удобной позе и пытаясь, насколько это возможно, игнорировать Минти, которая кокетливо расчесывает волосы.

Сохранять тишину — проблема не только для весельчаков с дальнего дерева. Несколько человек в отряде испытывают одинаковое, довольно неприятное ощущение, после того как выпили какой-то странный лимонад из тех, что разносили перед отбытием. Непривычный привкус долго держался на задней стенке глотки и перерос в отчетливо металлический. Вместе с ним постепенно усилилось то, что можно описать как «желудочная бдительность». Желудки (органы, обычно крайне редко напоминающие владельцам о своем существовании) изменили свои свойства — они стали подвижными, активными, беспокойными. Визи ужасно страдает. Внутренности кажутся ему коварными и вязкими. Сразу же после подъема на мачан его живот преобразовался в полномасштабное бурлящее болото. Никакое стискивание зубов, никакие упражнения на первичность духа и вторичность материи не меняют ситуации. Неизбежное — всего лишь вопрос времени.

— Простите, — говорит он Прайвит-Клэмпу, — но мне придется спуститься на минуточку.

Принц Фироз чувствует примерно то же, но полон решимости не оставлять брата наедине с сэром Уиндэмом. До сих беседа велась о незначительных вещах, но слишком велик риск того, что в его отсутствие Мурад затронет вопрос наследования. Тем не менее кризис неминуем, а Фироз не привык к физическому дискомфорту. Он глубоко погружается в себя в поисках хоть малой толики выносливости, не утраченной за годы жизни в свое удовольствие. Увы, его запасы скудны. Тайный выпуск газов и маленькие глотки воды не помогают. Он скрючивается, подтянув колени к груди, и пытается думать о поло, спортивных самолетах и других крепких, мужских вещах.

К этой минуте деятельность в подлеске становится активной. Охотники — в основном те, кто связан с фракцией принца Фироза, — активно отвечают на срочный зов природы. Другие охотники нервно поднимают винтовки, реагируя на это неожиданное шевеление, и удивляются тому, что джунгли настолько полны жизни. Скорчившись в колючих кустах прямо на линии огня сэра Уиндэма, Имельда подсчитывает, сколько часов пути отделяет ее от ближайшего унитаза, и начинает плакать. Сэр Уиндэм, за тридцать пять лет дипломатической службы ни разу не видевший женщину в процессе дефекации, наблюдает за ней через прицел со смешанным чувством завороженного ужаса. Значит, и Минти делает это. Боже. За ним слышится некое движение. Наваб сбросил вниз веревочную лестницу и спускается.

— Неужели вы тоже? — спрашивает сэр Уиндэм.

Наваб не отвечает. Практически сразу же после него принц Фироз, уже было свернувшийся в позу эмбриона, распрямляется со сдерживаемым ликованием и лезет вслед за братом, испуская напоследок отвратительный запашок. Сэр Уиндэм остается в одиночестве.

Одинок и майор Прайвит-Клэмп. Визи и Де Соуза исчезли, покинув его в окружении бархатистой, стелющейся черноты. Майор обнаруживает, что его мир будто бы опустошен некими личинками, и он подвешен в пространстве, как багровая надутая муха в узах паутины. Вот на что похожи для него перекрестья ветвей. Паучья

паутина. Ужасы множатся в уголках его глаз, и он не может переиграть их в гляделки — все одновременно. Только под пристальным и сосредоточенным взглядом подергивания и корчи этого ужасного места превращаются в привычно расположенные объекты. В темноте все еще хуже. Повсюду опасность. Шорохи. Особенно с дерева неподалеку. Кто-то сидит на нем и смотрит. Майор крепко хватается за винтовку и думает о Четырех Сотнях и Долине Смерти. Если дело дойдет до этого, он не спасует. Он будет скакать вперед.

— А вам абсолютно необходимо мычать? — шипит Чарли на Минти. С нее довольно.

— Ну, я думаю, скорее, да.

— Понятно. Допустим, вы не хотите добыть тигра. Но вы могли бы подумать о тех, кто этого хочет!

Минти вздыхает; это продолжительный и драматический выпуск воздуха из грудной клетки, призванный обозначить в равных долях сожаление и скуку.

— Ох, как вы утомительны. Неудивительно, что Огастес столько пьет. Знаете, я думаю, стоит пойти прогуляться.

Чарли не верит своим ушам.

— Прогуляться? Вокруг джунгли.

— Да-да, именно. Романтическое местечко. Я думаю, это будет восхитительно.

И с этими словами она сбрасывает веревочную лестницу и спускается. Чарли следит за ней через прицел винтовки, борясь с рядом очень неанглийских импульсов. Вокруг нее и под ней, утратив всякий смысл, разворачивается охота. Она чувствует себя последним пристанищем порядка, крохотным островком в море хаоса, одинокой скалой, истрепанной черными волнами и увенчанной рваным британским флагом.

Наконец Фотограф замедляет бег, и Пран слышит мычание перепуганных телят. Они добрались до места. Сквозь листву они смотрят на поляну, где трое неудачливых животных возбужденно ерзают на привязи. Схватив Прана за воротник, Фотограф указывает на мачан майора:

— Вот этот. Давай. Я пойду за тобой через несколько минут.

Пран чем-то обеспокоен.

— А что тигры? Их уже выпустили?

— Нет. Разумеется, нет. — Голос Фотографа звучит неуверенно. — Ведь выстрелов еще не было, верно?

Легким подзатыльником он выталкивает Прана вперед.

Дальнейшие события в последующие месяцы получат самые разные трактовки. Исключение составляет только рык. Все источники согласны, что все началось с рыка.

Пран слышит его, пробираясь к мачану, и замирает. Тигры, думает он. Они выпустили тигров. Этой мысли суждено стать последней его связной мыслью на ближайшие несколько минут, потому что за рычанием стремительно следует залп выстрелов, воплей, глухих ударов, яростный шорох и неожиданный свистящий звук. С одного из деревьев поднимается столб дыма, и в небе взрывается шар ослепительного света.

Прежде всего — сам бомбардир. Корнуэлл Берч знает, что в деле шантажа не бывает вторых попыток. Решив не полагаться на случай в таком сложном деле, как ночная съемка, он применил радикальную, но эффективную технологию освещения: запустил военную осветительную ракету — подобные используют пехотинцы Дядюшки Сэма на туманном Западном фронте. Ему открывается эффектный вид на мачан майора Прайвит-Клэмпа. К сожалению, звезда шоу отсутствует. Платформа пуста, если не считать Жана-Лу, полностью снаряженного для того, чтобы соблазнить майора, — он слегка нарумянен, тесные шорты умело топорщатся, рубашка-хаки расстегнута до пояса. Жан-Лу спотыкается и закрывает рукой глаза. Прислонив камеру к ветке, Берч качается и ругается; затем (истинный профессионал) обретает спокойствие и обращает объектив к тому, что происходит на нижнем этаже.