Берлин-Александерплац

Дёблин Альфред

И Рейнхольд стал рассказывать о Цилли, как будто только вчера еще виделся с Францем; Цилли, говорит, опять сошлась с ним, пожила у него недельку-другую; это у меня бывает, говорит, не вижу женщину месяц-другой, а потом опять к ней потянет. Чудно! Возобновление спектакля!

Потом он принес сигареты, пачку порнографических открыток и несколько фотографий; на одной Цилли снята вместе с Рейнхольдом…

А Франц слова вымолвить не может, все только глядит на Рейнхольдовы руки; у Рейнхольда две руки, две кисти, а у него, у Франца, только одна; вот этими двумя

руками Рейнхольд его под машину толкнул… ах, зачем, ах, затем… Почему бы мне не убить эту гадину, ах, только из-за чингдарада. Герберт так думает, а я вовсе так не думаю, чего же я хочу? Никуда я не гожусь. Но должен же я что-то сделать, собирался ведь! Ах, зачем, ах затем… чингдарада, бумдарада… Нет, разве я мужчина? Курица я мокрая. Съежился Франц, снова судорожно выпрямился, опрокинул стопку, потом вторую, и еще, и еще — ничего не помогает. А Рейнхольд заговорил тихо, чуть не шепотом:

— Франц, мне хотелось бы на твою культю взглянуть.

Чингда, чингда, чингдарада, бумдарада! Расстегнул Франц куртку — вот так взял и расстегнул, — задрал рукав и показал культю. Рейнхольд сморщился, как от боли. Брр! Гадость какая! Франц снова застегнул куртку.

— Сначала, — говорит он, — еще хуже было.

Ах, боров ты жирный! Сидишь, пальцем не шевельнешь, слова не выдавишь. Так и подмывает Рейнхольда еще над ним поиздеваться. Совсем распоясался.

— Послушай, ты всегда носишь рукав вот так, в кармане? Каждый раз его туда засовываешь или он пришит?

— Нет, я его каждый раз засовываю.

— Левой рукой достаешь или еще до того, как оделся?

— Как придется: то так, то этак; когда оденешься — трудней, не так удобно!

Рейнхольд подошел к Францу, дернул его за рукав.

— Ты, смотри, ничего не клади в правый карман, а то упрут.

— У меня не упрут.

Рейнхольд еще подумал и спросил:

— Скажи-ка, а пальто ты как носишь? Ведь это же должно быть страшно неудобно. Два пустых рукава друг на друге!

— Ничего. Теперь лето. А зимой сообразим что-нибудь.

— Еще увидишь, как это нехорошо. Заказал бы ты себе искусственную руку. Вот когда у человека отнимают ногу, то делают же ему взамен искусственную.

— Так это потому, что он иначе не мог бы ходить.

— А ты приладь себе искусственную руку, будет гораздо красивее.

— Нет, не стоит, только стеснять будет.

— Ну, а я бы себе непременно купил или набил бы чем-нибудь рукав. Давай-ка попробуем.

— Да к чему? Не хочу я.

— Как к чему? Чтобы не бегать с пустым рукавом! Будет очень здорово! Никто и не заметит, что у тебя нет руки.

— Да на что мне это?

— Давай не упрямься, деревяшка не годится. А мы запихаем туда несколько пар носков или рубашки, вот увидишь.

И Рейнхольд горячо принялся за дело: вытащил пустой рукав у Франца из кармана, потом метнулся к комоду, схватил что под руку попало — носовые платки, носки — и стал запихивать все это в рукав. Франц отбивался:

— К чему это, все равно держаться не будет — получилась колбаса какая-то, оставь ты, пожалуйста!

— Нет, постой. Но

надо прямо сказать — работа это портновская; портной это как следует сделает, натянет где надо. И лучше будет, никто и не подумает, что ты калека — просто держит человек руку в кармане, и все!

Носки вывалились из рукава.

— Да, работа это портновская. А знаешь, я терпеть не могу калек! Для меня калека — это конченый человек. Увижу такого и думаю: зачем ему на свете жить!

А Франц слушает да слушает, и все головой кивает, и никак дрожь унять не может. Потом все вдруг исчезло… Что это с ним творится? Верно, от ушибов все. Или просто нервы шалят — надо взять себя в руки. Но его все трясет и трясет. Ну, я пошел, адью, Рейнхольд! Выскочил на улицу и зашагал к дому: левой, левой!

И вот толстый Франц вернулся от Рейнхольда. Вошел в комнату, а рука у него все еще дрожит. Сам — как в ознобе, сигарета валится изо рта. А Мицци сидит с кавалером и Франца дожидается. Кавалер хочет ее увезти денька на два.

Отвел Франц ее в сторону.

— А мне-то от тебя какой прок?

— Ну что же мне делать? Ах, боже мой, Франц, что с тобой?

— Ладно, проваливай.

— Ну хорошо, я вернусь сегодня же вечером.

— Проваливай!

Чуть не заорал на нее. Тогда она сделала знак своему кавалеру, наскоро поцеловала Франца в затылок и — за дверь. Из телефонной будки она позвонила Еве:

— Если выберешь время, зайди, пожалуйста, к Францу. Что с ним? Да я и сама не знаю. Значит, придешь?

Ева прийти не смогла. Она как раз с Гербертом поссорилась, весь день с ним ругалась, да так и не выбралась из дому.

Тем временем наш Франц Биберкопф, наш удав, наш железный борец, сидит один-одинешенек в своей комнате, у окна; уцепился за подоконник единственной рукой и все думает о том, какого он дурака свалял. Надо же, пошел к Рейнхольду. Вот, черт побери, угораздило его! Взбредет же в голову такая чушь. Ум за разум зашел! Когда по улицам идут солдаты… Ну, что теперь делать? Да что угодно, только не это. Но в тот же миг решил, что это все равно надо сделать! Надо еще раз пойти туда, нельзя этого так оставить. Опозорил он меня, на весь свет осрамил! Набил мне рукав тряпьем! Курам на смех! И никому ведь не расскажешь такое.

Припал Франц головой к подоконнику, прижался к нему лбом. Стыдно ему, до боли стыдно!

Как мог я такую штуку допустить, как я это позволил? Какой же я идиот! Перед кем дрожал? Перед этой сволочью!

Франц заскрежетал зубами от злости, так бы, кажется, растерзал самого себя. Не хотел я этого! Никогда я трусом не был. И сейчас не трус, хоть и с одной рукой. Нет, надо еще раз пойти к нему! Измотался Франц — заснул. Проснулся уже под вечер, встал со стула, осмотрелся. На столе стоит водка, это Мицци оставила. Нет, не буду пить. Стыд замучает!' Не хочу от людей глаза прятать! Пойду к нему еще раз. Рум ди бум, пушки палят, трубы трубят. А ну-ка, где куртка, ах, подлец, рукав мне тряпьем хотел набить! Вперед, на улицу, к нему! Приду, сяду против него — и теперь уж не дрогну! Шалишь!