Берлин-Александерплац

Дёблин Альфред

— Я бы и сама хотела ребенка, но только не от него. Нет, не от него!

— Ну, а Герберт не хочет?

— Нет, не хочет. А мне хотелось бы иметь ребенка от Герберта… Или от Франца… Ты не сердишься на меня, Соня?

Что тут случилось! Этого уж Ева никак не ожидала: Соня вдруг взвизгнула, лицо у нее стало какое-то шальное, она отшвырнула обезьянку прочь и прижала к себе Еву. Обнимает, целует ее, стонет в упоении. Ева ничего понять не может — отворачивается, закрывает лицо руками.

—

Ну, Ева, Ева, дай мне еще раз поцеловать тебя. Я и не думаю сердиться, я так рада, что ты его любишь. Скажи, ты очень его любишь? Тебе хочется иметь от него ребенка? Ну, так скажи ему это!

Наконец Еве удалось отстранить ее от себя.

— Да что ты, с ума сошла? Скажи на милость, Соня, что с тобой стряслось? Признайся, уж не хочешь ты сплавить его мне?

— Нет, зачем же? Я Франца люблю! Но я и тебя люблю. Ты — моя Ева!

— Что ты сказала?

— Моя Ева! Моя! Моя!

И снова бросилась к ней да так обхватила, что Ева и вырваться не могла. Соня целует ее в губы, нос, уши, затылок; Ева притихла было, но когда Соня прижалась губами к ее груди, она приподняла ее голову и посмотрела ей в глаза.

— Да ты лесбиянка, Соня?

Вовсе нет, — пролепетала та, высвобождая голову из рук Евы и прижимаясь лицом к ее щеке, — я просто тебя очень люблю, и сама даже не знала как… А вот сейчас, когда ты сказала, что хочешь от него ребенка…

— Ну и что же? Ты обозлилась, а?

— Да нет, Ева. Я и сама не знаю, что со мной, — шепчет Соня; лицо ее пылает, она глядит на Еву снизу вверх. — Значит, тебе правда хочется от него ребеночка?

— Да что с тобой?

— Нет, скажи: хочется ребенка от него, да?

— Ах, я просто так сказала!

— Нет, хочешь, хочешь, не отпирайся, хочешь!

И Соня снова спрятала голову у Евы на груди — прижалась к ней и блаженно лепечет:

— Ой, как хорошо, что ты хочешь от него ребеночка, как хорошо, я так рада!

Отвела ее Ева в соседнюю комнату, усадила в шезлонг.

— Как ни говори, ты лесбиянка, моя милая!

— Да нет же, я никогда еще ни одну женщину не обнимала.

— Но ко мне-то тебя тянет, а?

— Да, потому что я тебя так люблю и обрадовалась, что ты хочешь от него ребеночка, и у тебя должен быть ребенок от него.

— Ты рехнулась, детка!

Ева хотела было встать, но Соня, не помня себя, схватила ее за руки, снова притянула к себе.

— Ты же сказала, что хочешь от него ребенка! Обещай мне, что у тебя будет от него ребенок!

Ева с трудом высвободилась. Соня, обессиленная, откинулась на спинку шезлонга, лежит, закрыв глаза, и чмокает губами.

Потом пришла в себя, села с Евой за стол, горничная подала им завтрак, вино. Соне она принесла кофе и сигареты. У той — на лице все еще блаженное выражение. Сидит словно

обо всем на свете забыла. Она, как всегда, в белом простеньком платьице, на Еве — черное шелковое кимоно.

— Ну, Соня, детка, ты можешь говорить серьезно?

— Это я всегда могу.

— Скажи, нравится тебе у меня?

— Очень.

— То-то! А Франца ты ведь любишь?

— Да.

— Вот я и хочу сказать, что если ты любишь Франца, то приглядывай за ним. Он с этим сопляком, с Вилли, болтается, где не следует.

— Да, Вилли ему нравится!

— А тебе?

— Мне? Мне тоже нравится. Раз он Францу нравится, то и мне тоже.

— Эх, ты, девочка! Молода ты еще очень — не видишь ничего. Вилли — не товарищ Францу, говорю я тебе, и Герберт тоже так думает. Франц уже потерял руку — мало ему? Вилли еще втянет Франца в какое-нибудь грязное дело.

Соня побледнела, сигарета прилипла к губам. Она положила сигарету в пепельницу и тихо спросила:

— Что случилось? Ради бога!

— Кто знает, что может случиться? Я же не бегаю следом за Францем, и ты тоже за ним не смотришь! Знаю, что у тебя и времени на это не хватит. Но пусть-ка он тебе расскажет, куда он ходит. Что он тебе говорит?

— Ах, все только про политику, я в ней ничего не смыслю.

— Вот видишь, он занимается политикой со всякими там коммунистами, анархистами и прочими. Это же сброд в рваных штанах. Вот с кем он водит компанию, наш Франц! А тебе хоть бы что! Ты что же, ради этого стараешься?

— Не могу же я Францу сказать: туда ходи, а туда не ходи! Не могу я этого, Ева, не имею права.

— Стоило бы тебе пощечин надавать, только уж очень ты молоденькая! Как это так, права не имеешь? Хочешь, чтоб он снова под машину попал?

— Не попадет он больше под машину, Ева. За этим уж я слежу.

Странное дело, у Сони слезы на глазах — сидит пригорюнившись, подперев голову рукой. Ева глядит на девчонку и не понимает, неужели она так его любит?

— Выпей красненького, Соня, мой старик всегда его дует, ну, давай!

Она почти насильно влила Соне в рот полстакана вина, у той скатилась по щеке слезинка, лицо у нее грустное.

— Ну-ка, еще глоток, Соня!

Ева поставила стакан, потрепала Соню по щеке — думала, что та вот-вот опять загорится. Но у Сони какой-то отсутствующий взгляд. Потом поднялась, встала у окна и долго смотрела на улицу. Ева подошла к ней. Сам черт ее не разберет, эту девчонку.

— Не принимай все так близко к сердцу, Соня. Ты меня, видно, не так поняла. Присматривай только за Францем, чтобы не путался с этим балбесом Вилли. Очень уж он у тебя добрый. Поинтересовался бы он лучше Пумсом и тем, кто ему руку отдавил. Вот чем ему бы заняться надо!