Берендеев лес
Шрифт:
Памятуя наставления Старца, Настена занялась приготовлением снадобий, чтобы, немедля начать обиходить хворого Степана, а Никита кинулся на двор за дровами.
Скоро в печурке ровно загудело пламя, разгоняя стылый дух сруба, накопившийся за время отсутствия Никиты, а Степан, умытый и одетый в чистую исподнюю сорочку, напоенный отварами и накормленный, не сводил влюбленных глаз с Настеньки.
Девица
Степан порывался что-то молвить, но девица ласково прикрыла его уста ладошкой, узкою и сладко пахнущей духмяными степовыми травами, и тихо сказала:
– Не говори ничего, Степушко, не надо. Силушки набирайся, да хворь свои бори. А душа моя к тебе стремилась, чтоб в тяжкий час охранить тебя и согреть теплом своим и любовью. Вот я и пожаловала к тебе, любый.
Степан нежно поцеловал пальцы девушки и прикрыл глаза. Ему на самом деле было худо. Так худо, что в голове стоял непрерывный тягучий звон, разрывая ее непреходящей болью. Любое движение, даже шевеление пальцем, немедленно отзывалося в голове резкой вспышкой боли, рвущей его жилы и вытягивающей тело на лавке тетивой…
Поутру, едва свет солнышка проник сквозь мутное слюдяное оконце, Настена принялась хлопотать около Степана. Она выстригла волосы вокруг раны на голове, промыла ее приготовленным Мефодием отваром и, густо смазав медвежьим жиром, наложила повязку. Она не подала виду, но рана, нанесенная шаманом Степану, вызвала у нее тихий ужас. Девица едва не свалилась в обморок от одного ее вида, и только неимоверным усилием духа свово смогла удержать себя в руках...
Степан, казалось задремал… И она стала помогать Никите выкладывать тесины в ряд, чтобы закончить ремонт полатей. По ее просьбе отрок оставил проход между ее занавешенным углом и общими полатями, чтобы девица могла свободно проходить к печи и дверям, не тревожа остальных обитателей скита.
К вечеру Никита сбил полати, занес дров на ночь, и пока совсем не стемнело, пошел искать волка, который
Волка он нашел саженях в десяти от колод. Зверь мертвой хваткой вцепился в горло берендея, погубив его. Но и сам был зарублен ударом страшной силы, который перерубил его мощное тело пополам. Тело берендея было объедено зверьем начисто, но тело волка звери почему-то не тронули…
Никита постоял у закоченевших останков волка, отдавшего свою звериную жизнь за обитателей скита, и, смахнув из угла глаза непрошенную слезу, отправился обратно…
Степану он решил покудова ничего не говорить, чтоб не бередить его и без того хворую душу…
Дни потянулись за днями – тоскливые, серые, наполненные болью и тревогой за жизнь Степана. И хотя он потихоньку поправлялся, вспышки дикой боли продолжались, обессиливая его и лишая покоя в ожидании их.
В начале месяца лютого зима запуржила, замела снеговыми завертями. Однова дня Никита не смог отворить дверь, чтобы выйти за дровами, ибо оказалась она заметенной снегом. В отчаяньи отрок бился о дверь всем своим крепким телом, но не сдвинул ее и на аршин.
– Не бейся, Никитка, - прошептал со своего ложа Степан. – Полезай по лесенке на горище, а оттудова через оконце слухово ступи на застреху. С застрехи ужо спрыгнешь наземь. Откапываться надобно от снега-то. Иначе, не выйти…
Никита, закрыв глаза, спрыгнул с крыши и по пояс провалился в жесткий, колючий снег. Лопату под навесом пришлось выкапывать руками из-под снега, но он все же нашел ее.
Ветер дул со стороны степи и навалил на дверь столько снега, что она была едва видна из-под наноса.
Никита расчистил дверь и сделал дорожку к навесу. Снега было столь много, что к окончанию работы он уже не чуял рук.
Наносив дров, отрок присел на лавку к Степану.
– Дядь Степан, - сказал Никита. – Давно хочу поговорить с тобою…