Берег любви

Гончар Олесь

Стоит, как вы думаете?

– Поймаешь аль нет, а попробовать нужно. Попытка - не пытка.

– И я того же мнения. Как только дадут отпуск, укачу в горы к своим смеричкам, привезу материал "резонансный", и пускай тут дозревает... Потому что дерево должно вызреть: прежде чем пустить в дело, должен два года его сушить под соломой. Чего-чего, а соломы в Кураевке хватает,засмеялся хлопец.

Засиделись допоздна, не заметили, как пробежало время. А на дворе дождь, дождь, стекла слезятся, плачут, стекают черными струйками. Ягнич собрался

идти.

– Ну, куда вы теперь, вуйко? 2 - забеспокоился хлопец.- На улице дождь, гром вон гремит, оставайтесь у меня: кровати, видите, свободны, хлопцы вернутся где-то аж послезавтра!..

Но Ягнич, улыбнувшись, показал ему ключ:

– Это что?

Ключ от одного из законченных корпусов, где он, как ему было сказано, может занимать "каюту" на выбор...

Вручил орионцу ключ сам начальник строительства, еще при этом и заметил в шутку, что будет Ягнич первым поселенцем образцового корпуса номер два. В другом еще только паркеты настилают, а в этом все в основном готово. Так мог ли Ягнич пренебречь оказанной ему честью?

Поняв, что старика не уговоришь, Оксен набросил ему на плечи свой плащ, первым спустился по ступенькам в темноту:

Я вас провожу.

– Шумело где-то близко море, ночь шумела ровным дождем. Вот, подумалось Ягничу, благодать курасвским полям, 4'еродничеяковым озимым. Дождь не холодный, под таким не страшно и промокнуть. В небе, затянутом тучами, грозно погромыхивало, темнота то и дело отступала перед голубыми мощными вспышками, которые па миг охватывали собой все: и небо, и море, и побережье... Ягнич вспомнил, что за все это лето он не слышал, как гремит гром,- где-то разминулся "Орион" с Ильёй-пророком, с его небесной огненной колесницей. Другие боятся грома, а для Ягнича он-с детских еще лет - самая лучшая музыка.

Где ни бывал, в какие грозы ни попадал, с близкого расстояния видел электрические разряды такой силы, что на палубу искры сыпались с железных снастей корабля, по нигде не слыхивал он таких красивых громов, как в своей Кураевке! Особенно в малые его лета, на заре жизни...

Захватит, бывало, тебя в степи, добежишь до чабанского коша, встанешь и слушаешь с замиранием сердца, как гремят над тобой небесные оркестры, а дождь льет и льет на зеленые жаждущие поля... По-особенному гремят громы в синие воробьиные ночи, когда воздух сразу наполняется свежестью, насыщается какой-то волшебной силой так, что и хлеб, говорят, после этого куда быстрое растет (по крайней мере, так уверяет Чередниченко, ссылаясь при этом и на авторитет ученых). Но и гремят эти громы не всегда одинаково. Сейчас, после изнурительного зноя и суши, в тучах грохотало как-то жестяно, сухо и резко.

Окунулись в темноту, пошли разыскивать отданный во владение Ягничу корпус. Фонари кое-где маячат, затканные косыми летучими парусами дождя, свет их почти не достает сюда, где Ягнич пробирается со своим провожатым;

в мокрой темноте развезло все, ноги скользят, куда-то едут, ползают в вязкие канавы... Оксен обещал

провести Ягнича "напрямик" - днем, может, это и в самом деле было бы короче, а сейчас карпатсц, видно, и сам уже был не рад, что повел мастера этими скользкими ночными лабиринтами.

В кромешной темени все тут словно бы сместилось, перепуталось, при вспышках молнии знакомое казалось незнакомым, каким-то даже пугающим. Глубокие, рваные канавы, штабеля кирпича, шлакоблоков, лоснящиеся маслянистые лужи, в которых валяются трубы, переплетения стальных тросов... И грязь, грязь непролазная... На стройках почемуто всегда так: когда сухо - еще ничего, а как брызнет дождь - тут и сам черт ногу сломит.

– Ну и ну! Вот это темень!
– весело приговаривал Оксен, идя впереди.- У нас говорят: темно, как в погребе под кадушкой.

Бугры, канавы - никак из них нс выберешься. Где-то тут днем был переход - переброшенная через ров дощечка вроде трапа, а сейчас ищи ее, может, кто-нибудь уж сбил ненароком... А без нее невозможно - ров такой, что и чемпион не перепрыгнет. В одном месте, когда путники, осторожно ступая по маслянистой луже, приблизились к жиденькому мостику, перед ними из канавы вдруг возникло что-то белое, вынырнуло и, как ладья, поплыло вдоль рва, покачиваясь...

– Тшш!..- придержал Ягнича гуцул.- Ванну потащили!

Присмотрелись. В самом деле, ванну двое по канаве несут, одну, знать, из тех, что видел Ягнич днем: под корпусом лежали они кучей, сваленные как попало. И вот нашлись добровольцы, чтобы и тут навести порядок. Не плохо придумали, канальи: канавой-канавой - и за околицу, за пределы стройплощадки, в степь. А там их ищисвищи...

– Куда же это вы торопитесь, хлопцы?
– громко окликнул Ягнич.- В степь с персональной ванной?

Мошенники присели, затаились в канаве со своей ношей. И - ни звука, умерли, не дышат.

– Только от грязи своей вам и в ванне не отмыться, злодюги,- продолжал Ягнич, тщетно пытаясь найти хоть какую-нибудь тропинку на вязком, размокшем грунте.- А ну-ка, покажитесь, какие вы там есть!..

– Тшш!
– снова шепотом предостерег Оксен.- Не встревайте, ну их!..

Жулики, бросив ванну, уже, слышно было, побежали в разные стороны - тот на ост, этот на вест: поймай-ка нас, дядя, теперь, угадай, кто мы такие...

Только сейчас Ягнич глянул на Оксена.

– Не встревать, говоришь? Вот ты какой казак... А на вид вроде бы не из пугливых...

Ну так что ж из того,- спокойно ответил хлопец.- Можно ни за что ни про что погибнуть, полоснут финкой. Эти ж типы способны человека даже в карты проиграть.

– Значит, по-твоему, не трогать их, потакать им?

промолвил Ягнич, продолжая искать мостик.- Не такие уж, видно, они герои - видал, как дали деру... Негодяи разные тем и пользуются, что миримся с ними, не хотим ручки об них испачкать... Нот, это не по-нашему,заключил Ягнич сурово.- Если уж ко мне в подмастерья, то тут чтобы дух не терять...