Берег динозавров
Шрифт:
Он застонал и исчез…
…Небо ревело; огромные яркие зигзаги молний пробивали корчившиеся лохмотья черных туч, выстреливали вверх из мокрых, иссеченных дождями, дымящихся скал. Рокот под моими ногами напоминал шум прорывающейся из-под земли на поверхность магмы.
Он парил в воздухе, наполовину нематериальный — призрак далекого будущего, витающий на заре планеты. Лицо — дрожащая маска агонии.
— Вы погубите себя! — прокричал я сквозь грохот и вой ветра. — Вы уже далеко за пределом своих оперативных сил…
Он исчез.
Я
…Мы стояли на высокой арке моста без перил, перекинувшегося через сотворенное человеком ущелье в десять тысяч футов глубиной. Я знал, что это город пятой эры, около двадцатитысячного года нашей эры.
— Чего вы хотите от меня? — прохрипел он, оскалившись, как загнанный зверь.
— Чтобы вы вернулись, — ответил я. — И рассказали им… все то, что она должны узнать.
— Мы были так близко! — почти простонал он. — Считали, что одержали великую победу над небытием…
— Небытие не абсолютное. Вам предстоит еще прожить жизнь…
— А будущее? Мы ведь тупик, не так ли? Мы выкачали энергию тысячи энтропийных линий, чтобы вдохнуть жизнь в труп своей реальности. Но после нас ничего не будет — только великая пустота!
— Каждый играет предназначенную ему в истории роль. И вы свою выиграете.
— Но вы… — Он пристально смотрел на меня через разделявшее нас пространство. — Кто вы? Что вы?
— Вы знаете, каким будет ответ, — сказал я.
Его лицо стало похожим на лист бумаги, на котором начертано слово «Смерть». Но ум не сдавался. Тридцать тысячелетий генетической селекции не прошли даром. Собравшись с силами, он подавил панику и снова стал цельной личностью.
— Как… долго?
— Жизнь исчезла в сто десять тысяч четыреста девяносто третьем году Конечной Эры, — ответил я.
— А вы… вы, машины… — выдавил он из себя. — Сколько?
— Я был послан из земной точки четыреста миллионов лет спустя после Конечной Эры. Мое существование охватывает период, который вы сочли бы бессмысленным.
— Но почему… если только не…
Надежда осветила его лицо, словно луч фонарика — темную воду.
— Проблема вероятностной матрицы еще не решена, — сказал я. — И наши усилия направлены на принятие благоприятного решения.
— Но вы, машина… Вы все еще держитесь… человек вымер миллионы лет назад… Почему?
— В нас мечта человека пережила его вид. Мы стремимся возродить мечтателя.
— Снова? Зачем?
— Мы рассчитали, что человек пожелал бы этого.
Он засмеялся. Смех этот был ужасным.
— Очень хорошо, машина. Я возвращусь в забвение с этой утешительной мыслью и сделаю все, что в моих силах, чтобы поддержать ваши жалкие усилия.
На этот раз я позволил ему уйти.
Потом еще миг постоял на воздушной паутине, в последний раз наслаждаясь ощущением телесной оболочки, глубоко вдохнул воздух этой невообразимо отдаленной эпохи…
И удалился в точку своего происхождения.
42
И снова слился со Сверхинтеллектом, частицу
Лишившись совсем недавно материальности, я воспринимал его мыслительные импульсы, как звучный голос, гремящий в просторной аудитории.
— Эксперимент завершился удачно, — констатировал он. — Главный временной ствол от шлака очищен. Человечество стоит у порога своей первой эры. Все остальное стерто. Теперь его будущее — в его собственных руках.
Я понял. Работа закончилась. Мы победили.
Говорить больше было нечего. Незачем обмениваться сведениями, скорбеть об обреченных достижениях множества эпох.
Мы сместили основной энтропический поток в прошлое, в котором путешествия во времени никогда не существовали, а основные законы природы делали их навсегда невозможными. Мировое государство третьей эры, мозг Центра Некса, Звездная империя пятой, Космическое ваяние шестой — все ушло, превратилось в боковые ветви, как это было до них с неандертальцами и гигантским ящером. В качестве жизнеспособного ствола был оставлен только человек старой эры — человек железного века — двадцатого столетия.
— Не совершаем ли мы ошибки? — спросил я. — Как можно быть уверенными, что наши усилия не являются такими же бесполезными, как те, что предпринимались до нас?
— Мы отличаемся от предшественников тем, что согласились стать свидетелями собственного исчезновения — неизбежного следствия нашего успеха.
— Потому что мы — машина. Но карги тоже были машинами.
— Да, но слишком близкими к своему создателю, слишком человечными. Они не хотели умирать, хотели наслаждаться жизнью, которой наделил их человек. А мы — высшая машина — продукт сотен тысячелетий технической эволюции, не подверженный человеческим эмоциям.
У меня возникло неожиданное желание поболтать — обсудить стратегию охоты первого предчувствия, заставившего отказаться от первоначальной цели (исполнителя в черном) и сосредоточиться на карге, до последней дуэли с суперкаргом, в которой беспомощная Меллия сыграла роль заложницы и помогла мне обыграть человекомашину.
Но со всем этим было покончено. Оно даже не стало историей — Центр Некса, Берег Динозавров, карги навсегда стерты из существования. А надгробные речи не годятся для машины — она не нуждается в подбадривании и утешении.
— Ты настоящий парень, шеф, — сказал я. — Для меня было честью работать с тобой.
Смутный импульс, поступивший от него, отдаленно напомнил мне человеческое удивление.
— Ты послужил программе много раз, во многих личностях, — сказал он.
— И, чувствую, перенял природу раннего человека в гораздо большей степени, чем, как я считал, на это способна машина.
— Ранний человек — странное существо с ограниченным временем жизни и ничтожным объемом знаний, — ответил я. — И все же, пока я был там, он показался мне по-своему совершенным, и его своеобразия мы, вооруженные всем возможным знанием, никогда не сможем понять.