БЕЛЫЙ РАБ
Шрифт:
Этот дерзкий вызов привел всех присутствовавших рабовладельцев и управляющих в дикое бешенство. Они превратились в какое-то подобие дьяволов.
– Виселица слишком хороша для него!
– заорали некоторые из них.
И вслед за этим криком поднялся звериный вой:
– Сжечь его! Сжечь его живьем!
Сразу же в толпе нашлись добровольцы, принявшиеся за приготовления к этому чудовищному делу.
Напрасно я, при поддержке двух или трех джентльменов, участвовавших в экспедиции (среди них был и плантатор, о котором я рассказывал выше), изо всех сил протестовал против этой гнусной и противозаконной жестокости. Тот же омерзительный негодяй, который выбил у Томаса флягу,
Необходимо было, по его уверениям, примерно наказать виновного именно сейчас, в этих краях, где развивали свою тлетворную деятельность аболиционисты, которые (при этом он угрожающе посмотрел на меня) осмеливаются завязывать сношения с такими подлыми преступниками, как этот негр. Много лет подряд этот Том Дикарь сеял страх и смуту в окрестностях. Рассказы о его подвигах передавались среди негров из уст в уста, нанося непоправимый вред авторитету белых. Еще бы немного - и могли найтись подражатели. Поэтому выбора нет: нужно в корне пресечь такое вредное влияние и расправиться с этим разбойником так беспощадно, чтобы кровь застыла в жилах всех его сородичей, - расправиться так, чтобы навсегда убить в них стремление к бунту.
Быстро был сложен костер из мелких древесных обломков. При помощи все тех же добровольцев несчастная жертва мстительной злобы рабовладельцев была поднята наверх и поставлена на самую вершину костра.
Костер подожгли, и столб огня и дыма взвился над головой мученика.
Но даже и эти нечеловеческие страдания не могли сломить его гордость. Все такой же бесстрашный и уверенный, он стоял выпрямившись, не отводя взгляда от своих палачей, улыбаясь презрительной улыбкой.
Не в силах дольше терпеть это страшное зрелище, я попытался выбраться из толпы. Но за мной неусыпно следили. Меня схватили и по приказанию распорядителя этой страшной церемонии подтащили к самому костру, - ведь я был одним из тех, кто нуждался в благотворном воздействии, которое должна была оказать эта чудовищная картина.
Томас узнал меня - по крайней мере так мне показалось - и поднял руку, словно прощаясь со мной.
О, как изобразить весь ужас этих мгновений! Не знаю, были ли бы мои страдания мучительнее, если б я стоял там, где стоял мой друг… Мне казалось, что сердце мое разорвется. Вся кровь хлынула мне в голову. Нет, это было нестерпимо… Человеческих сил было недостаточно, чтобы справиться с такой мукой… Потеряв сознание, я упал на землю.
ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ
Очнувшись, я увидел, что вокруг меня суетятся четыре или пять негритянок. Заметив, что я открыл глаза, они разразились радостными криками.
Только позже, окончательно придя в себя, я заметил, что за время, когда я лежал без сознания, кто-то успел тщательно обыскать мои карманы и перерыть все мои сумки. Надеялись, очевидно, найти доказательства моей связи, а может быть, и сообщничества с казненным Томасом. Ведь если я не был его сообщником, то как же я мог проявить к нему сочувствие или жалость?
Но, к великому разочарованию моих врагов, единственное, что им удалось найти при мне, были аккредитивы и рекомендательные письма, адресованные самым крупным торговым фирмам в Чарльстоне и Новом Орлеане. Эти письма удостоверяли, что я англичанин, приехавший в Америку частью по делам, а частью просто для собственного удовольствия.
Все эти бумаги и письма были прочтены вслух и вызвали резкое расхождение во мнениях почтенных судей, заседавших в Эглингтоне. Шутка сказать, ведь это высокое собрание выполняло здесь обязанности комитета бдительности, и я имел накануне перед глазами наглядный и грозный пример того, как
Тот же проходимец, который дважды пытался встать между мной и Томасом, а в конце концов задержал меня как "лицо подозрительное", выступал здесь в суде в качестве главного обвинителя. С большой горячностью и тоном, не терпящим возражений, он утверждал, что я послан сюда английскими аболиционистами, а может быть, даже и самим британским правительством с целью сеять мятеж и смуту среди рабов. После всего того, что произошло между мной и этим проклятым Томом Дикарем, самая мягкая мера, которая, по его словам, должна была быть применена ко мне в интересах общества, спокойствию которого я угрожаю, это - публичная порка и позорное изгнание из страны.
Это предложение было встречено громкими криками одобрения, и только бесстрашное вмешательство плантатора, с которым я познакомился в пути, спасло меня от грозившей мне участи. Так как я вместе с ним прибыл в Эглингтон, он считал, что я состою под его защитой. Поэтому он решил, что обязан вступиться за меня.
Он заявил, что мы совершенно случайно встретились с ним в дороге. Во все время пути мое отношение к убийце, подвергшемуся накануне столь заслуженной каре, не могло внушить никаких подозрений, а проявленную перед казнью жалость к преступнику нужно было отнести за счет необдуманной гуманности. Не приходилось и рассчитывать, чтобы иностранец, англичанин, полностью разделял чувства американского народа.
Необходимо, - это разумелось само собой, - любыми средствами препятствовать всякому вмешательству во внутренние дела южных штатов и строго карать всякое посягательство в этой области. Но все же следует оставаться в границах разумного и целесообразного.
– Будь этот джентльмен человеком из северных штатов, - добавил мой заступник, - каким-нибудь янки, его можно было бы выпороть, не боясь никаких особенно неприятных последствий, даже и сжечь живьем, как того подлого негра. Можно пороть, бить, казнить, топтать ногами всяких там янки, не опасаясь вызвать чьего-либо недовольства или разрыва отношений с северными штатами, которые прежде всего опасаются, как бы не сократилась торговля с Югом. Но, - подчеркнул мой новоявленный друг, - не следует забывать, что обвиняемый в данном случае - англичанин; это совершенно меняет дело. Английского гражданина безнаказанно истязать не удастся. Из взятых у этого приезжего писем совершенно ясно, что у него есть деньги, влиятельные друзья и что придется держать ответ за незаконные действия и насилия, которым его подвергнут. Соединенные Штаты, разумеется, могут снова расправиться с Англией, как и в прошлую войну. Но… при настоящем положении вещей, особенно принимая во внимание возбуждение, царящее среди рабов, война безусловно нежелательна.
Таковы были в общих чертах мысли, положенные в основу защитительной речи, с помощью которой мой друг плантатор вырвал меня из когтей комитета бдительности.
Можно не сомневаться, что совсем иным оказался бы исход этого дела, если бы он сам или судьи знали, кто я на самом деле…
Пока происходили эти дебаты, меня перенесли в таверну, где темнокожие женщины с обычной для них заботливостью и добротой привели меня в чувство. Вскоре ко мне зашел и мой друг плантатор.
Увидев, что состояние моего здоровья не позволяет мне немедленно двинуться в дальнейший путь, и считая, что пребывание в поселке и особенно в таверне, где еще раздавался шум незавершенной оргии и слышались угрожающие крики пьяных завсегдатаев, небезопасно для меня и вряд ли будет способствовать моему быстрому выздоровлению, мой новый друг предложил мне погостить у него.