Белый мыс
Шрифт:
– Вам обязательно надо перессориться из-за земли? – вмешалась бабушка.
– Да я и видеть этот клочок не хочу, только бы меня освободили от него! – воскликнул дядя Хильдинг.
– Ничего, я охотно возьму его на себя, – произнес дядя Стен холодно.
Дядя Хильдинг не унимался:
– А я что же, воздухом жить должен?!
– Хочешь пойти на каменоломню?
– На каменоломню? Да чтобы туда попасть, надо быть в родстве со всеми десятниками либо кандидатом в зятья управляющего!
– Я уже говорил с ним. Ты можешь стать на мое место.
Дядя Хильдинг удивился:
– Ты согласен меняться?
– У меня выбора нет. Если я останусь на каменоломне, то скоро совсем измотаюсь.
– А рожь и вовсе не удалась, – продолжал дядя Хильдинг. – Нам пришлось всю зиму покупать муку и корм птице.
– И об этом знаю. Да только зачем непременно выращивать все на свете на этих клочках? Я думаю совсем отказаться от зерна – это же самая подходящая земля для корнеплодов!
– Нельзя же прикупать все остальное.
– Теперь как раз такое время наступило, что надо продавать и покупать. Пришел конец девятнадцатому веку и на нашем острове.
На каминной доске стояла охапка душистой сирени. Темная, закопченная каменная кладка исчезла под молодыми березовыми ветками. По стенам зала висело множество венков, ради которых девочки не поленились обойти все луга и сады. Цветы торчали из каждой щели между досками.
Выпускники ходили окруженные ароматом туалетного мыла и новой одежды. Оке поднял взгляд от протянувшегося перед ним ряда ярких лент и аккуратно подстриженных мальчишеских затылков. Убор из маргариток и ландышей на книжном шкафу был делом его рук. Правда, с вечера цветы выглядели гораздо лучше; теперь они уже поникли головками. Только тюльпаны в вазе на кафедре да несколько огненных пионов сохранили свою свежесть.
Около доски стоял Бенгт и исписывал ее черную поверхность рядами цифр. Со стороны скамей, вытянувшихся вдоль стен, на него устремлялся не один критический взор. Какой дерзкий взгляд у этого верзилы, хотя всем известно, что его семья живет на пособие от призрения!
Оке крепко зажал в кулаке большой палец. Хоть бы Бенгт не ошибся! Учитель тоже взволнованно следил за бегом скрипучего мела – видно, думал о том же. По молчаливому соглашению Бенгт должен был в день экзамена одолеть самые трудные задачи, а Оке – ответить на наиболее заковыристые устные вопросы.
– Правильно!
Бенгт благополучно обошел все ловушки. Уверенными шагами, сурово поблескивая глазами, он прошел к своему месту.
Господин Лаурелль тяжело откинулся на спинку стула и стал задумчиво перебирать брелоки на золотой цепочке часов. Он председательствовал в школьном совете, и его подпись стояла на аттестатах рядом с подписью учителя.
Наконец наступил великий момент. Русен уступил кафедру священнику, и тот принялся вызывать по алфавиту:
– Оке Андерссон, Мурет.
Оке встал в проходе. Священник привычной скороговоркой перечислил предметы и отметки. Каждое слово стучало, словно молотком, в барабанные перепонки Оке. Когда он повернулся к учителю и открыл рот, чтобы поблагодарить, тот неожиданно прервал его:
– Поздравляю тебя: давно уже в нашей школе не было такого хорошего аттестата! Желаю
Оке осторожно принял толстый белый лист. Ему стало сразу как-то печально, словно он перевернул последнюю страницу волнующей книги. Не каждая страница была прекрасной, но сейчас школьные обиды и горести казались такими незначительными, совершенно исчезая перед лицом светлых и радостных впечатлений.
Бабушка сидела в дальнем конце зала, зажатая между двумя рослыми женщинами. Она гордо улыбалась и даже приосанилась во время короткой речи учителя. Оке еще не успел сесть на место, как горькая истина пронизала его резкой, ослепительной молнией: только для нее одной его аттестат имел подлинную цену…
Ему предстояло учиться еще несколько месяцев на дополнительных курсах, после чего учебе придет конец.
– Может быть, тебе удастся получить место у Бугрена. Нужна хорошая голова, чтобы вести книги или стоять за прилавком и обслуживать покупателей, – сказала бабушка, когда они протискивались сквозь восторженную толпу ребятишек на школьном дворе.
Оке промолчал, стараясь не думать о неизбежном вопросе: что же, собственно, из него получится? Ему не хотелось расставаться со своими радужными мечтами, хотя он и понимал их нелепость.
…Свет струится сквозь высокие окна в огромном зале. Все стены уставлены до самого потолка книгами. Рядом, в комнате поменьше, наполненной острыми запахами кислот и других химикалий, осторожно передвигаются юноши и девушки в белых халатах, внимательно прислушиваясь к указаниям седого профессора.
Так представлял он себе институты и университеты, где люди учились применять могучее орудие – пытливый разум, стремясь стать в один ряд с теми избранными, которые смело расширяли пределы человеческих познаний.
– У тебя есть еще несколько лет в запасе, – утешала его бабушка. – Сначала пройдешь конфирмацию, а там посмотрим, что будет.
Однако Оке знал, что ему придется решать этот вопрос значительно раньше. Еще в начале года дядя Стен обратился в комитет призрения детей, и ему назначили пособие на Оке – пятнадцать крон в месяц.
– Я вырастила мальчика как своего сына и думала обойтись без помощи муниципалитета те немногие годы, что остались, пока он станет сам зарабатывать, – возражала бабушка.
– Ерунда! Надо же одеть его к экзаменам. Мы и так уже много лет назад могли обратиться за пособием, – ответил дядя Стен.
Хотя председатель комитета призрения подтверждал это, было ясно, что пособие отменят, не дожидаясь, когда Оке исполнится шестнадцать лет. Он ясно представлял себе недовольные речи:
«И что этот здоровенный парень слоняется дома без дела? Пора ему уже поискать себе заработок».
Так будут говорить те, кто больше всего боится, чтобы их собственные дети не вздумали идти в люди… А вот Гюнвор уже нанялась батрачкой к одному крестьянину. Она тоже принадлежит к числу той молодежи, которой бедность не позволяет оставаться дома после конфирмации. Таков удел бедных: работать на чужой земле за низкую плату, такую низкую, что им вообще никогда не будет по карману купить собственный клочок… Владельцы поместий и богатые крестьяне нуждаются не только в молодых работниках: им выгодно, чтобы батраки отдали их земле всю свою жизнь.