Белый крест
Шрифт:
Мурманцев вышел из дома и направил стопы к самурайской обители.
Он ожидал, что за дверью его встретят улыбчивые семенящие японцы в кимоно и гэта, окружат вниманием и предложат богатый выбор экзотики.
Ничего подобного.
Никто не встретил, не предложил, не улыбался. Напротив, все было мрачно и немножко заброшено. Странно, что дверь открылась. За небольшим холлом с гардеробом находился ресторан. Пустой. Стулья перевернуты и закинуты на столы, соответствующих запахов никаких, одинокий японец в белом халате, подвязанном
– Не работает, господинсан.
– Ээ… мне бы поговорить с кемнибудь… из вышестоящих. – Он не знал, как в самурайских кланах называется начальство. – Кто здесь у вас главный?
Японец скорбно покачал головой.
– Хозяин принимать не может. Хозяин никого не принимает.
– Что так?
– У хозяина гость был. Мудрый гость. Сэнсей. После этого хозяин удалился в затвор и никого не принимает. Кисукисан забросил дела и не прикасается к деньгам. Хозяин ждет явления духов. Так велел ему сэнсей.
Парень опять стал скрести пол своей метелкой. Мурманцев подумал. Хорошая выходила история. Занимательная. Только очень уж темная.
– Так с кем всетаки я могу поговорить?
– Со мной, – попростому ответил японец. – Больше не с кем, господинсан. Хозяин не ведет дела, женщин нет, посетителей нет, работы нет – все разбежались. Помощник хозяина, Югурисан, уехал на Хонсю, просить замены хозяину и новых девушек.
– А что случилось со старыми?
– Сэнсей увел с собой всех девушек. – Парень упер метелку в пол и пригорюнился, кивая головой, как болванчик.
Мурманцев минуту поразмышлял. Потом достал бумажник и вынул купюру.
– Я дам тебе работу и заплачу за нее. Согласен?
– Согласен, господинсан. – Японец отставил метелку в сторону и поклонился. – Какая работа?
– Рассказать мне, что тут произошло. Ты ведь все знаешь?
– Конечно, господинсан. Я все знаю. – И парень впервые улыбнулся, продемонстрировав зеленые, с гнильцой зубы.
Мурманцев перевернул стул, поставил и сел.
– Я тебя слушаю.
Японец снова мелко поклонился и начал рассказ:
– Сэнсей пришел пятнадцать дней назад…
…Он дал себе имя Крестоносец, но никто не знал этого – он никому не говорил. Для всех остальных он был раб Божий Федор, странник по миру с увесистой торбой за спиной, идущий куда глаза глядят. Никто также не знал, куда глядели его глаза. Почти никто. Но с тех пор, как он стал Крестоносцем, его глаза были направлены в одну сторону. На юг. Город N встал на пути, и раб Божий Федор заглянул сюда, прошелся по улицам, постоял на службе в храме, исповедался и причастился. Испросил благословения на свое предприятие, как испрашивал в каждом попадавшемся городе. Ему не отказали.
Потом у него взбурчало в животе,
Ближайшая оказалась японской ресторацией препохабного для православного глазу вида. Между столами шныряли разукрашенные, ровно куклы, девицы, жеманно улыбаясь. Стальные ящики у стены подмигивали красными огоньками, точно пьяные беси. На возвышении чуть в стороне пыхтели голые не то бабы, не то мужики, схватившись врукопашную. Из одежды на них были только шнурки на чреслах, если не считать одеждой килограмм сто жира на каждом. Посмотрев на это поганство, раб Божий Федор все же решил, что особи сии мужского полу, хоть и имеют рыхлые бабьи груди. А чего дерутся – так может, это наказанье такое, за лишний жир? Либо просто дурные.
В ранний час за столами сидело всего ничего людей. Двое. Раб Божий Федор не стал подсаживаться для разговору, как любил, а устроился в сторонке, потому что с обоими едоками щебетали за столиками кукольные японки с архитектурными прическами, из которых торчали палочки, и с насурьмленными бровьми.
К нему тотчас приблизилась мелкими шажками девица в шелковом халате, затянутом широким поясом, и протянула кожаную папку, улыбаясь.
– Пожалюста, выбирите кушать.
Раб Божий Федор раскрыл папку и закрыл.
– Мне бы, девонька, чего попроще. Картошечки вареной в постном масле, хлебца да компоту.
– Картошичка? – переспросила японка. – Нету, господинсан. Хлеба тоже нету.
– Эко, беда какая, – посетовал раб Божий. – Ну а чего есть? Рис небось есть? Рыба какая ни то?
– Рис есть, – радостно кивнула девушка. – Рис и рыба – суси?
– Давай с сусем, – наобум согласился раб Божий.
– Эта вся? – продолжала улыбаться японка.
– Ну, коль не жалко, капустки принеси. Да и хватит мне.
– Вся сделаим.
Японка поклонилась и усеменила. Раб Божий Федор оглянулся на разноцветные мигающие ящики у стены и перекрестил издали каждый. Потом посмотрел на сцепившихся бедолаг на сцене, перекрестил и их. Попыталась было подсесть к нему разрисованная девица с палочками в волосах, но он погрозил ей пальцем и спросил строго:
– А седьмую заповедь ты знаешь, девушка?
Она, тоже улыбаясь, похлопала глазами.
– Не знааешь, вестимо. Язычница? Тото и оно что язычница. Блудовством на хлеб насущный собираешь. Много ль вас тут таких?
– Нас? А! Сколько! Господинсан хотит выбирать? Нас… один, два, три, цетыре… одиннацать. Двенацать.
– Ну – и где остальные?
– Спят, господинсан. Устали. Работали ноць. – Виноватая кукольная улыбка.
– Работали, угу. Эх, девоньки. Что ж вы себя так не любитето? Мужей бы себе поискали.
– Мы любим, любим. – Улыбка возражения. Этой нехитрой мимикой она, да и все остальные тут, могла выразить что угодно. Наверное, они и плачут, улыбаясь. – Господинсан хотит много любить?