Белый ферзь
Шрифт:
— Что, закончил тренировку?
— Да я размялся… Уже хватит. Пока тяжело заниматься, у меня травмочка одна была небольшая.
— Какая? (Здесь, кстати, при упоминании о травмочке и присоседился громоздкий, обильно обволошенный субъект, впоследствии назвавшийся и оказавшийся Давидом Еноховичем Штейншрайбером.)
— Да ерунда!.. Перелом позвоночника. В двух местах. И ушиб коры головного мозга.
— Что ж такое с тобой приключилось, милый?! Под КамАЗ попал?!
— Да ерунда! Это ж моя коронка у нас на Херсонщине. С криком «киай!» вбегаю по стенке на потолок, делаю обратное сальто и встаю в дзенкутца-дачи. Так я однажды пришелся на голову… Так я ж
— Зачем по потолку-то бегал?!
— А ты что, не бегаешь?
— Зачем?!
— Ну-у… Не получится из тебя каратист.
Громоздкий, обильно обволошенный субъект, в дальнейшем именуемый Давидом Еноховичем, тогда же приник к херсонскому самородку: «Интере-есный случай! Не хотите ли к нам? Я — доктор…» Знали бы вы тогда: какой (КАКОЙ) доктор… Хотя у нас все доктора одинаковы, с точки зрения-заблуждения потенциальных пациентов: «Вы доктор? У меня как раз вот тут отдает, тут что — печень или селезенка? — Я окулист. — Угу. Но доктор? Вот и объясняю — как раз вот тут отдает…»
Между прочим, после того единственного случая Колчин больше никогда не встречался с херсонским самородком — или отправился самородок на родную Херсонщину, или заграбастал его дважды еврей для своих КАКИХ-ТО целей, или разочаровался паренек в каратэ-до, как он его представлял.
Но вот Колчин очень долго был под впечатлением не объяснимого логически героизма — зачем тот бегал по потолку, зачем?! Пока вдруг не всплыло из глубин памяти: «Гений дзю-до», тот самый, единственный-неповторимый для поколения конца шестидесятых — начала семидесятых предмет для подражания. Там сумасшедшенький брат главного мерзавца продемонстрировал умение — взбегает по стеночке и пробивает потолок ногой.
И Колчина обуревает хохот.
Вот ведь что… «Гений дзю-до» — не просто кино, а, опять же, руководство к действию — для буквалиста-херсонца.
Колчин и на подступах к первоисточнику знаний был в какой-то мере просвещен: максимальная высота в японских обиталищах — два метра, плюс — все из рисовой соломки, плюс — в кино снимается не вертикаль, а горизонталь.
А буквалист-херсонец свою коронку изображает в зале — в зале! шесть метров — потолки! И без всяких комбинированных ухищрений!..
…Херсонский самородок как-то больше не появился, но Давид Енохович зачастил. Зачастил, знаете ли. Уже даже не в расчете на уникальные травмы. Как-то так случилось. Увлекся. И помощь не раз, не два оказывал — нэхай клэвэщут, мол, патологоанатомы лишь с трупами возятся, на самом-то деле они способны починить человечка задолго до того, как тот превратится в… нечеловечка. Он, Штейншрайбер, помимо всех прочих достоинств был непревзойденным массажистом, да. И Колчин пользовался услугами Давида Еноховича, старательно отгоняя мысли о: «Вот этими вот руками мастер массажа Штейншрайбер через час после или даже за час до… бр-р-р…» Все мы лишь гости на этой планете…
Таков был ведущий патологоанатом Давид Енохович, дважды еврей, по совместительству — книгочей, по совместительству — массажист.
И Колчин направлялся к нему…
Казалось бы, эка изменилась столица за полвека! Раньше: что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет! Теперь: что же это у нас, чего ни хватишься, всё есть! Стоило ЮК обеспокоиться исчезновением Инны, моментально выясняется: есть майор-полковник РУОПа, есть Бай-Баймирзоев, есть даже свой Штейншрайбер. Силовик — криминал — патологоанатом.
Однако все укладывается в логику — в логику того, кто прожил на этом тусклом свете почти сорок
Помнится, питерская подруга Инны с младых ногтей Галина Лешакова не упускала случая повторить благоприобретенную с годами мудрость: «Каждая женщина должна иметь своего парикмахера, косметолога, стоматолога, гинеколога».
Учитывая пятилетнюю разницу в возрасте и доминанту лидера питерской подруги, Инна соглашалась, не возражала по меньшей мере (со старшими следует если не соглашаться, то… не возражать им). Подруг детства мы, в отличие от родителей, выбираем сами, но с годами человек меняется — и не только по фамилии. Колчин, к примеру, так и не усвоил, как теперь называть: Лешакова? Красилина? Мыльникова?
Инна по давней привычке говорила: «Слушай, Лешакова, а ты теперь…» И тут же поправлялась: «Ой, Красилина, всё время забываю…»
А гостья из Питера косила предупреждающим глазом в сторону рядом сидящего мужа и громко обращалась к нему: «Мыльников, дай еще сигаретку!» — подсказывая младшенькой подруге нынешнюю свою фамилию.
Колчин недолюбливал женщин типа питерской Галины Лешаковой-Красилиной-Мыльниковой — подобная категория Инь упорно норовит занять место Ян. И чуть что не по ней, разражается дикой истерикой, типично, кстати, иньской. Нервы, нервы! У той же Лешаковой-Красилиной-Мыльниковой — застарелый нервный тик, который в сочетании с физиономией типа «Шарон Стоун» больше походит на многозначительное подмигивание: «Ладно, парень, пошли в койку. Но командовать в ней буду я!»
(«Будь снисходительней, я тебя прошу… — увещевала Инна ЮК, когда питерская подруга объявлялась в Москве, звонила ни свет ни заря и безапелляционно сообщала, мол, малышок, мы с мужем уже приехали, будь к шести вечера дома, мы заглянем, а если вдруг задержимся, то все равно будь! — У нее жизнь сложилась нелегко, — извинялась за подругу Инна. — Мужа выгнала, свой бизнес пыталась организовать, там жуткие последствия были, тик у нее с тех пор, чтоб ты знал».)
Колчин старался быть снисходительным. Он просто старался отсутствовать, пока гости… гостили. Дела, дела. Тренировки. Лишь бы не слышать непроизвольно хамского обращения «малышок» к Инне. Лишь бы не поддерживать натужную беседу с мужем-Мыльниковым — так надо понимать, что Мыльников не тот муж, которого выгнали, а следующий. Хотя муж подруги всячески пытался выразить почтение и расположение к ЮК. Сам он, Мыльников, в прошлом оперативник, ныне инструктор-рукопашник, был в неплохой форме, но уступал главенство в семье жене — щадил, вероятно, памятуя о «жутких последствиях», но не до такой же степени! Инь — это Инь, Ян — это Ян. Да, вечное перетекание одного в другое, из одного в другое — но естественное, но закономерное. А Лешакова-Красилина-Мыльникова упрямо окликала мужика Виктора якобы ласковым, но женским: Вика! Вику-уша! Мужик Виктор Мыльников, что характерно, окликал жену усеченно: Гал! И педалировал, длил: Галл… То есть эдакий галл, которого только римляне и умудрились покорить. Давно. Очень давно.
В общем, недолюбливал ЮК Иннину подругу детства. А вот ее благоприобретенную истину ценил по достоинству. С поправкой: не Инь, но Ян. То бишь: каждый мужчина по достижении зрелого возраста должен иметь: своего человека, и не единственного, в правоохранительных органах, своего человека (или посредника… Ильяс, Ильяс…) в противозаконных формированиях, своего человека в мире медицины (на чем конкретно зациклен сей медицинский человек — не особенно важно… а тут целый ни много ни мало Штейншрайбер!).