Белые лодьи
Шрифт:
Хорошо было видно, как в мелкую заводь, после того как воду прогрело солнце, косяком повалила рыба: щука, угорь, окунь, плотва и даже сомы. Правда, передвигались они лениво, то и дело шевеля длинными усищами.
Дубыня выловил двух угрей, насадил их на нож и стал жарить. Угри — самая вкусная рыба, про нее от отца Дубыня слыхал самые невероятные истории: будто по ночам они выползают на сушу и пожирают на полях горох, чечевицу и бобы. Они могут находиться без воды более шести дней и ночей и не умереть. А когда подыхают, то не всплывают на поверхность, как все мертвые рыбы…
В костре весело трещали, сгорая, сучья. Как только кожа на угрях лопнула
— Не торопись, оставь и нам маленько…
Дубыня обернулся: как же! он сразу узнал этот голос, принадлежащий Доброславу… С Клудом рядом стоял велит Фока с неизменным дротиком в руках и показывал в улыбке широкие зубы. Дубыня очень обрадовался их появлению, он встал и протянул одну рыбину. Фока проворно выхватил ее из рук Дубыни и, воткнув дротик в землю, с поспешностью голодного зверя стал уничтожать, не обращая ни на кого внимания.
— Фока не только пить, но и поесть любит, — пошутил Доброслав.
— Верно, колдун, угадал, и это тоже люблю, — глотая жирные куски, пробубнил велит. — Хороша зверина, главное без костей, не то что щука или окунь.
Подошли еще два солдата и четыре солевара, остальным двум Доброслав приказал находиться при обозе, который остановился в двух стадиях от кумирни Белбога. Там же были оставлены привязанные к повозкам верховые лошади велитов и Клуда.
Доброслав приблизился к Дубыне и, подмигнув ему, сказал:
— И впрямь знаешь, где находится кумирня Белбога… А мне твои друзья говорили, что ты два года, не разгибая спины, работал на приисках и, кроме вонючих казарм, наподобие солдатских, куда ходил спать, ничего не видел.
— Да, друзья правы… Так и было. Но они не знают, что, перед тем как оказаться на приисках и потом в печенежских степях, я кое-где побывал… Был и в вашем селении, где узнал, как побили вас хазары в Световидов день, был и на кумирне Белбога… И видишь, как пригодилось. Правда, добираться сюда днем куда лучше, чем ночью. — И Дубыня поведал Клуду о своих страхах. И когда стал рассказывать о двух громадных зверях — волке и собаке, Доброслав сжал его правую руку повыше локтя так, что у чернобородого заныло плечо, и весело расхохотался:
— Испугался?! Дубыня, да ты же моей Буки испугался… Это была она, моя милая собачка Бука! Значит, нашла себе друга, не растерзали ее в стае волки. Значит, я правду говорил сынишке Аристеи, что у меня скоро будет маленький Бук… Какую же добрую весть ты сообщил мне, Дубыня… Спасибо тебе, брат, спасибо!
Дубыня во все глаза глядел на веселившегося Клуда и ничегошеньки не понимал… Пришлось Доброславу объяснить, как ему захотелось получить волкособаку и кто на это его надоумил.
— Лагир?! Алан!.. — воскликнул Дубыня. — Вот какие добрые истины открываются у кумирни Белбога, покровителя благих дел и начал, Доброслав… Из-за него, Лагира, я и должен попасть в Херсонес. — Теперь в свою очередь Дубыня поведал Клуду о наказе умирающей матери своему сыну-солдату.
— Вот вместе мы и передадим ему этот наказ, — хлопнул по плечу чернобородого Доброслав Клуд.
— Что вы там все шепчетесь, русские канальи? — недовольно спросил Фока, доедая угря. — Поймайте нам еще этих зверин… А впрочем, я сам…
Он выхватил из ножен меч и бросился в длинных, выше колен, сапогах, какие носили в Крыму велиты, к заводи, бесстрашно ступил в нее и начал наносить удары мечом по воде. Его примеру последовали и остальные солдаты. Они рубили рыбу
Первым опомнился Доброслав. Он закричал что есть мочи:
— Стойте, безумные, это же заводь Белбога! Он же покарает нас! — И, видя, что его слова мало действуют на разошедшихся велитов, приказал солеварам: — Хватайте их!
Сам первым кинулся в воду, схватил Фоку за руки и выкинул велита на берег. С другими поступили таким же образом.
Мокрые, возбужденные, со слипшимися на лбу волосами, которые выбились из-под кожаных шлемов, велиты теперь стояли и криво улыбались: видели, что сила сейчас на стороне Клуда и солеваров.
А напротив них тоже стояли шесть человек, составляющие священное число семейного очага, те, кого вот они, с мечами, безумными глазами и пеной у рта, верующие в своего, по их глубокому убеждению, справедливого и непогрешимого бога, называли варварами…
— Что же вы сделали?! — воскликнул Клуд. — После ваших копыт водоем все равно станет чистым, люди придут сюда, подровняют берега, выправят дно, и снова сюда пойдет рыба. Но Белбог видит, что сотворили это безобразие не они, люди, а звери…
— Что ты сказал? Мы — звери?! — взревел Фока и бросился к своему дротику. Но его успел вытащить из земли Дубыня и поднял жалом кверху…
— Да, звери! — злобно повторил Клуд.
— Плевал я на вас и на ваших деревянных истуканов, — уже остывая, проговорил Фока. Подошел к Дубыне, взялся за древко дротика. — Дай сюда, не твой…
— Ты, Фока, не на истуканов плюешь. На землю, небо и воду плюешь, гад!.. Отдай, Дубыня, ему дротик. Дураку оружие все равно что евнуху баба…
Когда они снова тронулись в путь, Клуд не стал садиться на свою лошадь, а привязал ее сзади к повозке Дубыни и сел к нему, постелив кожух на глыбу соли. Фока и два его солдата, разобиженные, молча ехали впереди. Дубыня посмотрел на них, повернулся к Доброславу и начал рассказывать:
— На соляных приисках у нас надсмотрщиком служил ромей. И приглянулась ему жена одного солевара. Отправляет он его тоже с соляным обозом. А жена накануне сказала мужу, что ромей не раз уже приставал к ней. Тот сразу смекнул — дело нечистое: зачем его, женатого человека, посылает в Херсонес? Обычно отвозили туда соль холостые.
Холостые, вроде меня, жили в казармах, а семейные — в ветхих избенках… Ну, собрался муж, и как только обоз свернул на Корчев, он незаметно отстал и вернулся домой. А там — ромей и его телохранитель. Женщину они привязали к лавке, и ромей уже успел справить свою похоть… А муж на пороге, и в руках у него рожны [32] . Выхватил меч телохранитель, да куда там византийскому короткому мечу до славянских рожон… Истыкал ими ромеев так, что превратились они в рехи. Потом завернул в трабею [33] их, вынес в хлев и закопал. Вишь, ромей-то в нарядном плаще пришел, думал, жена солевара увидит его в нем и тут же на полати полезет…
32
Рожны — вилы.
33
Трабея — белый плащ с пурпурными полосами.