Белые лодьи
Шрифт:
Она знала, что сегодня к вечеру должен приехать Доброслав Клуд с велитом Фокой. Вот и глядела на дальние холмы, уже подернутые розовой дымкой, и сердце ее приятно млело — хотелось, чтоб время до вечера проходило быстрее… Ей нравилось смотреть в голубые глаза этого высокого широкоплечего русича и говорить с ним на родном языке и замечать при этом его невольное смущение.
Мужа она своего не любила. Просто была благодарна ему за то, что, на торжище в Херсонесе купив ее, стал обращаться с ней не как с рабыней или наложницей, а сделал
За Понтом находилась его настоящая жена, которая не захотела ехать в «страну диких людей», как она называла Крым, и осталась в Константинополе с обожаемым ею служителем терм [23] , два раза в неделю массажировавшим ее уже начавшее полнеть тело…
Красивую древлянку, окрещенную Аристеей, с высокой грудью, с толстой русой косой и васильковыми глазами, ромей полюбил со всей пылкостью души, потихоньку черствеющей на чужбине без родных и близких, не жалел для нее нарядов и украшений, благо они доставались ему легко — из каждой поездки по селениям он и его велиты привозили их в немалом количестве, часть из которых тиун бессовестно утаивал от стратига херсонесского.
23
Термы — бани.
А когда Аристея родила ему мальчика, он стал боготворить ее, а в сыне души не чаял. Только чрезмерные ласки ромея иногда тяготили славянку. Как бы хотела она, чтобы эти ласки исходили от другого, близкого ей по духу и образу мыслей человека. И таким человеком чтоб был Доброслав…
Это желание пришло к ней, когда Клуд вылечил тяжело заболевшего мальчика. И после одного с ним разговора… А случился он в последний приезд Доброслава летом, когда крымская земля полыхала всеми красками полевых цветов и буйной зеленью ясеневых лесов, ельников и дубрав.
Тогда с раннего утра у нее было хорошее настроение. Отдав приказание слугам, что сделать по хозяйству, Аристея с сыном пошла прогуляться к реке. За ними, как всегда, следовали вооруженные до зубов Аристарх и Фока.
Мальчик тоже радовался окружавшим его теплым краскам природы, солнцу, что вставало из-за лесов.
— Смотри, мама, Ярило! — воскликнул он, простирая руки навстречу светилу.
— Радуйся ему, — говорила мать, — знай, сынок, что ты наполовину язычник; хоть и крестили меня, но душа-то моя живет в темных борах… Племя наше — древлянское, значит, древами окруженное, и много у нас бортников. Бортник — от слова «бор»…
— Ты говорила, мама, что они мед в лесу собирают.
— Умница, запомнил.
И вдруг мальчик воскликнул, подбежав к реке:
— Смотрите, вьюны вьются!
Аристея взглянула на воду. Думала увидеть угрей, но бросились ей в глаза две противоположные струи, что стремительно неслись навстречу друг другу, и там, где они встречались, возникали толстые жгуты, скручивающиеся действительно как вьюны и воронкой уходящие на дно.
Что такое? Река в этом месте всегда была спокойна. Уж не предвещает ли она беду?..
Вспомнила пророчицу бабушку свою, душа
Вспомнила и души своих предков, что носятся в тучах, сверкают в молниях, извлекают из облаков дождь и проливают его на землю потомков, увлажняя поля и полня реки, предсказывая своим детям и внукам будущее, а потом зажигаясь звездами… Закрыла глаза Аристея и обратилась к их мощи и силе:
— Уберегите моего сына! Не накликайте несчастья…
И солнце, было зашедшее за тучу, вновь выглянуло и засияло снова… Про такой миг в природе люди говорят: «Родители вздохнули», то есть мертвые повеяли теплом и светом… И это тепло, и этот свет Аристея почувствовала кожей лица. Открыла глаза — рядом мальчика не было.
— Господи Иисусе! — взмолилась новому богу. — Где же сын?
И тут услышала за спиной звонкий переливчатый смех. Обернувшись, обнаружила мальчика сидящим верхом на большой мохнатой собаке.
— Да это же Бука! — тоже счастливо рассмеялась мать. И тут увидела красивого Доброслава, широко шагающего тоже к реке, улыбающегося и нарядного.
Одет он был в расшитую золотой нитью белую полотняную рубаху с красным бархатным поясом, в синие штаны, заправленные в мягкие коричневые замшевые сапоги с белыми отворотами, в руках держал букет полевых цветов. Через плечо висели две тоболы: одна полная, другая наполовину опорожненная…
— А я еще с холма вас с сынишкой увидел… Цветов нарвал… Возьмите.
— Спасибо, Доброслав. — И лицо древлянки сразу вспыхнуло, зарделось в порыве искренней благодарности. Что ни говорите, а у этой женщины под ромейскими одеждами билось славянское сердце… — По какому делу к нам? — стараясь скрыть волнение, спросила Аристея.
Клуд ответил как можно спокойнее:
— Поселяне послали к вашему мужу просить для кузнеца железа… Как думаете, не откажет?
— Думаю, не откажет… Я попрошу… — оглядела Доброслава с ног до головы, нюхая цветы, пригласила посидеть на берегу реки — отдохнуть с дороги.
Клуд скинул с плеч тоболы:
— Это вам подарки, а Фока с Аристархом свои уже взяли…
Аристея посмотрела в ту сторону, куда увезла Бука ее сына; сидя в густой траве, велиты тянули вино из баклаги.
— Любят пить, — засмеялась, — особенно Фока. — Повернулась к Клуду: — Так все бобылем и живешь?
— Так и живу… А как вы?
— Хорошо… Только снятся ночами реки Случь, Горыня и Тетерев, где племя обитает наше… И поляна в густом лесу, и подружки мои, обутые в полусапожки с отворотами, вроде твоих, а на головах у них шапочки из бересты, обтянутые шерстяной тканью с нашивными украшениями. И в них продет поясок с кольцами, которые у висков звенят… Такие височные кольца только древлянки носят… Этим они отличаются от женщин и девушек из племени полян или дулебов, северян или вятичей, дреговичей или кривичей, радимичей, уличей или словен новгородских… А скажи, Доброслав, ты и твои поселяне какого племени?