Белые лодьи
Шрифт:
Слуги не сразу хватились хозяина: тот имел обыкновение по вечерам заглядывать к молодым поселянкам. Поэтому Дубыня успел забежать в свою избу, обнять младшую сестру и брата и дать ему последнее напутствие:
— Не знаю, сумеешь ли ты уберечь эту сестру, я, как видишь, старшую не уберег, но зато отомстил за нее, поэтому должен бежать. Сестра, ласточка моя, положи мне в тоболу кусок хлеба, а ты, брат, если придут к тебе люди тиуна-хазарина, скажи, что Дубыня еще вчера пошел на капище Белбога и пока не вернулся… Ну, прощайте, буду жив — подам знак о себе.
Где только не носила Дубыню злая судьба, пока не оказался в числе таких же несчастных и отверженных на соляных приисках. Каторжный труд уносил каждый день десятки людей.
Здесь встретил одного старца-алана, у которого
26
Комит — первоначально — сопровождающий, позднее — придворный чин.
27
Стадий — греческая мера длины, равная 184,87 метра.
— Что это? — показал острием меча на вздувшиеся жилы на икрах ног. — Ходил в кандалах?
— Ходил, — признался Дубыня.
После убийства хазарина Дубыня подался в печенежские степи, что находились по обе стороны Борисфена, напротив его больших и малых порогов. Дорогой был схвачен неизвестными людьми, судя по всему татями, и продан с молотка в Херсонесе. Два года гнул спину на виноградниках на одного из отличившихся в бою «бессмертных» [28] , получившего впоследствии звание кандидата [29] . За грубость и непослушание Дубыню забили в деревянные кандалы и отдали в работы на соляные прииски. Эти кандалы он протаскал почти полгода… Вот с тех пор при большой нагрузке и вздуваются у него на ногах жилы.
28
«Бессмертные» — так называли закованных в железо с головы до ног катафрактов — солдат византийской конницы.
29
Кандидат — низший придворный чин.
На другой день протосфарий увез с собой Лагира и еще нескольких молодых солеваров, оставив взамен провинившихся, как некогда Дубыню.
Чернобородый продолжал каторжанить, и прошел еще год. Старец-алан, надорвавшись совсем, умер, и вот теперь и мать Лагира находится при смерти… Говорила она Дубыне перед тем, как ему отправиться с соляным обозом в Херсонес: «Сынок, увидишь там мое единственное чадо, зеленую ветвь нашего старого, умирающего дерева, накажи приехать… Я хочу в последний раз перед тем, как душа моя пойдет странствовать между землей и небом, взглянуть в светлые очи сыночка. Отец… Он так хотел, чтобы наш Лагир возжег огонь под его погребальной лодьей [30] . Но он не приехал, и я сердилась на него, а позже узнала, что находился он в походе против угров [31] . И потом я ругала себя, что плохо подумала о своем сыночке. Лишь молила богов, чтобы не был убит. Дубыня, сынок, если и теперь он не сможет приехать, ничего… Я пойму, я все пойму, потому что я — мать…»
30
Аланы в те времена тоже были язычниками.
31
Угры — эти племена населяли тогда нижнюю часть Приднепровья и северные берега Меотийского озера.
Вот
Пройдя поляну, он спустился в лощину — и тут услышал треск ломаемых кустов.
В этот момент луна снова зашла за тучу, пахнуло сразу прохладой, в стороне Черного озера проухал филин, смолк на какое-то мгновение и снова жутко проухал…
Это уханье отвлекло Дубыню от других звуков леса и также от приближающегося треска кустарника. А когда снова сосредоточил на нем все внимание, то уже не только услышал, но и увидел, как из-за можжевельника появились две громадные собаки и остановились на краю лощины.
Тут и луна высвободилась из-за тучи, и еще явственнее приняли очертания и кусты, и деревья, и обвалистые края лощины, и собаки. Дубыня, затаившись, до боли в глазах всмотрелся в них и в более поджарой и не такой мохнатой признал волка — возле сердца неприятно кольнуло. «Неужели теперь и меня так же, как деда…» — промелькнуло в сознании. Но два крупных зверя — волк и овчарка (Дубыня точно определил породу собаки) обнюхали друг друга и бросились бежать к большой дороге.
«Что-то много страхов для меня в одну ночь… Ишь, как мечется нечисть, словно не пускает к кумирне, — подумал Дубыня. — Ничего, уже скоро, а там возле Белбога и усну спокойно».
И точно, тропа быстро привела Дубыню на капище. Деревянный Белбог стоял на взгорке, вымазанный кровью диких оленей, и весь был усыпан спящими мухами. С восходом солнца они оживут и роем закружатся возле истукана, десятками тысяч маленьких жизней олицетворяя общее пробуждение…
Встав перед идолом на колени, Дубыня поклонился ему до земли, вытащил из тоболы рысью шкуру, расстелил ее, лег и тут же заснул. Знать, действительно от Белбога шли благодать и сила, что дают путникам успокоение и сладостное забытье…
…«Взз, взз», — стало доходить до сознания Дубыни, он провел по лицу рукой и проснулся. Солнце уже поднялось над землей и светило меж стволов деревьев и сквозь кустарники, в воздухе носились мириады насекомых, и сквозь их беспрерывное мельтешение было не просто разглядеть лицо Белбога. Но оно улыбалось, это точно, Дубыня сразу отметил — лицо деревянного бога улыбалось…
И разом улетучились заботы, печали, стали смешными ночные страхи. Дубыня потянулся всеми членами могутного тела и крикнул громко: «Ого-го-го!» Перелетела с ветки сосны на еловую лапу белка, перед глазами мелькнул ее пушистый хвост, слегка задранный кверху, застрекотала сорока за озером.
Спустившись к нему и увидев угрюмые берега, густо поросшие камышом и тальником, синеватый еще туман, висевший над темной водой, усмехнулся, досадуя на себя за неосторожное громкое проявление своих чувств. «Вон из этих камышей недолго и стрелу схлопотать», — подумалось. Но радость так и распирала грудь: наконец-то наедине с лесом, озером, небом и солнцем…
Оно поднималось все выше и выше. Испарялся туман, и глохли звуки; да разве такое оно, это солнце, там, над Меотийским озером, когда, так же поднимаясь, высушивало воду на теле, и кожа страшно зудела, и соленый пот, втрое солонее обыкновенного, застилая глаза, разъедал веки?! И вот, чтобы добыть себе право увидеть другое солнце и ополоснуть лицо и глаза чистой водой, понадобились Дубыне целых два года прилежного труда на приисках и примерного поведения. И это с его вспыльчивым характером, с его тягой к свободе!.. Но он добился того, что его взяли в обоз, да еще сделали старшим. Теперь мечта побывать в своем селении и увидеть сестру и брата как будто сбывалась, потому что по пути в Херсонес реку Альму миновать нельзя…
Туман испарился совсем, и Дубыня увидел, как на середине озера играет рыба, высоко выпрыгивая из воды и ярко-серебряно сверкая чешуей. В нем проснулся азарт рыбака. Да и есть хотелось. Знал, что рядом с такими озерами, на берегах которых стоят кумирни богов, всегда имеется сработанная людьми тихая заводь, куда заходит рыба, являясь пропитанием путников, пришедших поклониться идолу. И точно — скоро Дубыня нашел заводь, а возле дуба, склоненного над берегом, сачок на длинной, отполированной руками жердине. Прежде чем закинуть его, Дубыня насобирал сухих сучьев и листьев, сложил в кучу, высек кресалом из кремня огонь и развел костер.