"Белые линии"
Шрифт:
У Неблеховой затряслись пальцы с сигаретой, она не знала, куда девать глаза, начала юлить:
— Но это не так просто...
— Почему?
— Это слишком ответственно... принципиально... то, что вы предлагаете. Это не в моей компетенции!
Калина спокойно спросил:
— А кто вам дал разрешение провести сегодняшнюю передачу?
Неблехова оказалась припертой к стене и замолчала. Калина продолжал:
— Посмотрите, сегодня вы предоставили слово священнику из Планице и профессору Голы. Теперь хочу слово взять я. Вы за демократию, хорошо, я — тоже. Ведь эта
Неблехова растерянно промямлила:
— Я должна обсудить вопрос с руководством редакции,
Калина с твердой решимостью сказал:
— Хорошо, обсудите! До свидания, до завтра!
Неблехова ужаснулась:
— Подождите, как это? Уже завтра?
— Да, завтра вечером я приду к вам. В завтрашней телевизионной программе новостей или после нее, в беседе с вами, я поговорю о том, что вы сегодня сказали людям. Отвечу вам откровенно и правдиво на все ваши вопросы. Идет?
И у нее не осталось иного выхода, чем сказать:
— Идет.
Калина улыбнулся и попрощался:
— Спокойной ночи...
Павел Данеш, когда ушел Калина, негромко присвистнул:
— Ну привет, это серьезный прокол, Даша. Что теперь будешь делать?
А Неблехова, которая уже пришла в себя, решительно заявила:
— Позвоню министру внутренних дел.
Этой сумасшедшей, истеричной весне 1968 года, казалось, не будет конца. Она бунтовала и вставала на дыбы, как молодой, дикий конь, который слепо бьет вокруг себя копытами, жестоко калеча, а порой и убивая невиновных. Она несла на своем хребте виновников происходящего и безумцев, пьянила, как молодое вино, и вселяла бешеную хмельную бесшабашность в неискушенные души, наполняла страхом хозяев и тех, кто не потерял головы и способен был представить, чем такая бешеная езда может закончиться.
У майора Земана этой весной не было слишком много времени, чтобы проводить бесконечные часы где-нибудь на митингах или в кафе, дискутируя о достоинствах и недостатках, рассуждать о последствиях происходящего. С ослаблением контроля за соблюдением некоторых норм, которыми до сей поры руководствовалось все общество, возросла преступность. Поэтому у пражского угрозыска работы заметно прибавилось. Земана даже не слишком обеспокоила телевизионная передача, подготовленная редактором Неблеховой. Он знал, что не только Калина и Житный, но и министр внутренних дел, и руководство партии информированы о том, что Неблехова и Голы являются участниками диверсионной акции «Белые линии». Земан предполагал, что эту программу пропустили на телевидении только для того, чтобы дать противникам открыть свои карты и получить возможность принять против них решительные меры. Разумеется, своей жене Бланке он не имел права ничего сказать даже тогда, когда она очень расстроилась после вечерней телевизионной программы. Он только и сказал ей:
— Не бойся, девочка, все будет в порядке! — И усмехался про себя, видя, как встречные знакомые, когда он шел на работу, прятали глаза, не зная, замечать его или нет. «Подождите, голубчики, — думал он, — теперь уж наверняка Калина действует, и вы завтра или даже уже сегодня
Майор вошел в свой кабинет в хорошем настроении и прогудел своему помощнику Стейскалу, который ждал его:
— Привет, Мирек! Смотрел вчера телевизор?
Стейскал тихо обронил:
— Смотрел.
Земан снял пальто, шляпу и повесил их в шкаф.
— И что ты на это скажешь? Вот негодяи! Бедняжка Бланка после этого от расстройства не могла всю ночь уснуть. Ей все мерещился планицкий священник. Но Калина возьмет их в оборот, будь спокоен. Слишком грубая провокация. Этой Неблеховой наверняка с сегодняшнего утра на телевидении уже нет.
Стейскал вяло промямлил:
— Я не знаю, Гонза. — И продолжал старательно копаться в куче следственных дел, которые вытаскивал из ящиков стола Земана.
До Земана это дошло только теперь. Он запнулся, перестал улыбаться и строго спросил:
— Подожди, а что ты, собственно, делаешь за моим столом?
Стейскал молча продолжал свое занятие. Земан возмущенно закричал:
— Кто дал тебе право копаться в моих делах? Где ты взял ключ?
— У дежурного!
— А почему? Что это значит?
Вместо ответа Стейскал пододвинул ему какой-то пакет:
— Вот это пришло сегодня утром.
— Что это?
— Повестка на реабилитационный суд. Ты там фигурируешь в качестве свидетеля...
Земан рассмеялся:
— Ну, это уж слишком!.. — И тут же, снова став серьезным, показал на груду следственных протоколов, лежащих перед Стейскалом: — А какое это имеет отношение ко всему?
Стейскал, пряча глаза, смущенно проговорил:
— Ночью после этой программы... мне позвонил начальник управления... и приказал... пойми, Гонза... приказал...
— Что приказал?
Стейскал говорил с трудом, будто ворочал тяжелые камни:
— Чтобы я с сегодняшнего утра... временно... исполнял твои обязанности...
Земан взорвался:
— Что такое? Почему?
— Потому что ты идешь в отпуск...
— Я не просил никакого отпуска!
— В особый отпуск, до выяснения обстоятельств, связанных с Планице. Представь, сколько будет шума, всевозможных гадостей... в газетах, по радио, по телевидению. Они просто не хотят, чтобы это бросило тень на наше учреждение... на доброе имя пражского угрозыска...
У Земана от обиды и огорчения перехватило горло.
— Значит, вот как? И ты мне не позвонил, Мирек! Не спросил! Ты согласился?
Нервы у Стейскала тоже были на пределе. Земан и он были давними друзьями, очень долго жили и работали бок о бок, знали друг о друге все. Поэтому эта минута была для Стейскала нелегкой. И он в раздражении, в отчаянном стремлении оправдаться не столько перед Яном, сколько перед самим собой, заговорил:
— А что мне оставалось делать? Я что, должен был отдать это место какой-нибудь дряни? Чтобы кто-нибудь чужой пришел на все готовое? Ведь мы с тобой здесь в течение многих лет занимались тяжким трудом. Я тебе даю гарантию, Гонза: как только ты решишь свои проблемы, а я верю, что ты их решишь, я встану и беспрекословно освобожу тебе твое место за этим столом...