"Белые линии"

Шулиг Р.

Ферда Восатка сокрушенно произнес:

— Я болван, пан майор, да?

— Болван!

Ферда испуганно спросил:

— Как вы думаете, долго мне за это париться?

Земан усмехнулся. У него было хорошее настроение. Вместо ответа он поднял рюмку с «охотничьей»:

— Ну, теперь мы по этому поводу выпьем, потом поедем на машине к нам, надиктуешь мне для протокола, а там посмотрим...

С той минуты когда Лидушкин Петр в совершенно безнадежной ситуации вывел его на след («Гляди-ка, — с удивлением подумал он, — я его уже так называю», — но потом махнул на это рукой: таких парней еще будет много), Земан чувствовал себя гончей собакой, которая преследует зверя до тех пор, пока не настигнет его или сама не упадет обессиленная.

Такого еще не случалось. Он привык в своем ремесле все основательно взвешивать. Он знал, что лучше хорошо все обдумать, проиграть все комбинации, чем спешить; что утро всегда мудренее вечера. Однако на этот раз подсознательное чувство подсказывало, что до завтра ждать не следует. В какой-то момент он начал бояться, что счастье отвернется от него и в расследовании дела у него возникнут препятствия, ловушки или какие-нибудь другие сложности. «Закончить, закончить, — твердил он себе в охватившей его лихорадке. — Надо разгрызть этот орешек, закончить и потом уже идти спать». Поэтому он приказал привести Данеша из камеры в свой кабинет сразу же после допроса Ферды Восатки, несмотря на то, что был уже поздний вечер.

Когда Павла Данеша привели к Земану на допрос, поэт уже не выглядел заспанным, похмелье давно прошло. Теперь он, наоборот, был собран, готов к атаке, полон злой иронии и злобы.

В камере у него было время поразмышлять и уяснить для себя, как было бы ужасно, если бы из-за какой-то ошибки он потерял свою свободу, которой многие годы с таким упорством добивался.

Способный сельский паренек, Данеш приехал когда-то из Моравии в Прагу изучать философию. Жил в общежитии, зубрил учебные пособия, аккуратно ходил на лекции к профессору Голы, с энтузиазмом принимал участие во всех семинарах, научных дискуссиях и совещаниях, потому что была у него честолюбивая мечта выдвинуться и быстро стать обеспеченным и известным ученым в области литературы. Вскоре, однако, он понял, что такой путь к карьере довольно труден и долог.

Тогда он бросился в политику, стал активным функционером в молодежном союзе и в студенческом движении. Одно время он числился среди неких интеллектуальных ура-революционных «голубых рубашек», выкрикивающих на массовых митингах корявые стихи о «победоносных флагах красных» и придирчиво проверяющих анкетные данные других студентов.

Затем внезапно, чуть ли не в течение одной ночи, Данеш сменил голубую рубашку члена молодежного союза на заношенную до бахромы джинсовую куртку битника, бросил учебу и общественную деятельность и объявил себя «сбившимся с пути молодым человеком». Он скитался по кафе, барам и клубам, заводил случайные знакомства, пил, подрабатывал статейками в газетах или в качестве статиста на съемках в кино и на телевидении, был одно время импресарио у известного джазового певца, заключал договоры на сценарии и книги, которые обещал написать, но никогда не написал (однако авансы за них получил) — одним словом, вел «сладкую жизнь». Правда, у него не было места для ночлега, поскольку его вышвырнули из общежития, но всегда находились какие-нибудь девчонка или приятель, которые пускали его на несколько ночей к себе. В то время о нем заговорили как о поэте, и он был счастлив: ведь он сделал «большую карьеру» и достиг «большой свободы».

И теперь полицейские, которых он всегда ненавидел, захотели лишить его этой свободы. Он был уверен, что знакомые на свободе ему помогают, делают что-то, но проходило время, и он начал беситься в четырех стенах камеры. Поэтому он так охотно вскочил, когда за ним пришли. Наконец-то!

Земан спокойно предложил ему:

— Садитесь, маэстро!

Данеш ответил ему язвительно и со злобой:

— Спасибо, я постою. Насиделся уже. Я нахожусь здесь довольно долго, задержан противозаконно.

Земан усмехнулся:

— Как сказать!

Данеш раздраженно воскликнул:

— В течение сорока восьми часов мне должны предъявить санкцию прокурора на арест!

Земан с улыбкой его похвалил:

— Отлично, в уголовном кодексе вы разбираетесь. Так что мы друг друга поймем.

— Мы с вами никогда не сможем понять друг друга!

— Почему?

Данеш

с ненавистью прошипел:

— Потому что вы олицетворяете все преступное и низкое, что есть в этом режиме и с чем я никогда не смирюсь!

Земан не только не возмутился, а, наоборот, продолжал добродушно улыбаться.

— Опять сказано отлично. Вы уже дали показания? Я доволен. Вы меня убедили.

— В чем?

— В том, что вы меня ждали.

— Я — вас? Чушь!

— Знаете, — спокойно сказал Земан, — недавно я выслушал лекцию о душе поэта. А мы разбираемся в душе преступника. По опыту мы знаем, что спешить с допросом не следует, пока эта душа ожесточена и неприступна. Человек, сидя в камере, начинает скучать, много думает о том, что он скажет следователю, когда их встреча состоится, и, наконец, начинает ждать ее с нетерпением. Со временем между ними, между следователем и преступником, возникает своеобразная дружба. Они близко узнают друг друга, видят один другого насквозь...

Данеш не вынес спокойного покровительственного тона майора и почти истерично, с ненавистью закричал:

— Я свободный интеллигентный человек и никогда не смогу подружиться со шпиком!

И тут Земан громко приказал:

— Садитесь!

Данеш неожиданно послушно сел, но слова продолжали литься потоком:

— Я уже давно понял ваш психологический трюк и нашел противоядие. Могу вас заверить, что я в вашей каталажке не скучал. Даже здесь я нашел себе занятие...

Земан спокойно сказал:

— Тем лучше. А чем вы занимались?

Данеш с иронией в голосе ответил:

— Сочинял для вас стихи.

— Вот видите, значит, вы очень ждали встречи со мной, если для меня сочиняли стихи. Может, прочтете их?

— Разумеется!

Данеш запрокинул голову, сосредоточился. Ему хотелось выразить всю свою злость и ненависть.

Мне шел тридцатый год, когда я,Не ангел, но и не злодей,Испил, за что и сам не знаю,Весь стыд, все муки жизни сей...Ту чашу подносил мне — пей! [26] —

26

Цит. по: Вийон Ф. Лирика, с. 33.

И далее продолжал:

Не кто иной, как Земан с КонвиктскойМайор по сану, тем верней —Я почитать его не стану!

Земан не только не рассердился, а, наоборот, начал тихо смеяться, отчего Данеш еще больше рассвирепел и продолжал с пафосом и ненавистью:

Ему не паж и не слуга я,Как в ощип кур, попал в тюрьмуИ там сидел, изнемогая,Все лето, ввергнутый во тьму.Известно богу одному,Как щедр епископ благородный, —Пожить ему бы самомуНа хлебе и воде холодной! [27]

27

Цит. по: Вийон Ф. Лирика, с. 33.

И так как Земан смеялся уже во весь голос, Данеш возбужденно спросил:

— Почему вы смеетесь?

— Вы продолжайте, — проговорил сквозь смех Земан. — Хорошие стихи... Несмотря на то, что написали их не вы, а Франсуа Вийон в 1461 году. Это стихотворение называется «Большое завещание», и адресовано оно не Земану с Конвиктской, что было бы для меня слишком большой честью, а епископу д'Оссиньи, который приказал бросить Вийона в тюрьму... Вам, маэстро, нравится воровать чужие стихи?

Данеш был настолько ошарашен осведомленностью Земана, что потерял дар речи. А Земан между тем продолжал: