"Белые линии"

Шулиг Р.

— Да, так говорил Авраам Линкольн, — подтвердил Веселы.

Земан, которого этот спор заинтересовал, порывисто, с убежденностью в своей правоте продолжал:

— ...И возможно, многие из них теперь, как говорил твой Аристофан, слушают с открытым ртом красивые речи. Но скоро у них откроются глаза. И тогда выметут вместе с ними из этой республики господина Перри Штайна и всех его приспешников — Неблехову, Данеша, Голы, Ланду, всю эту «благородную» элиту...

У Калины заблестели глаза:

— Отлично, Гонза, отлично...

Мне стало опять хорошо... Теперь я чувствую себя как тогда, помнишь, в концентрационном лагере... Верх брала смерть... а мы верили в жизнь...

Калина дышал тяжело, глаза у него горели, говорил он с трудом, но с чувством удовлетворения.

Веселы ловко сунул ему под язык какую-то таблетку:

— Вашек, Вашек, не нужно так волноваться. Не дури!

Голова Калины устало опустилась на подушку. По-видимому, он исчерпал все свои силы и захотел спать. Закрыв глаза, полковник удовлетворенно прошептал:

— Хорошо, что ты хоть остался в Корпусе, Гонза... Пока там такие, как ты... надежда есть...

Земан встал и собрался уходить. В дверях он еще раз наклонился к Веселы и шепотом с горечью в голосе сказал ему:

— Бедняга, как он ошибается! Меня ведь тоже вышвырнули, доктор. Но у меня хоть остались Бланка и Лидушка.

Увы, Земан тоже ошибался. Это лето было чересчур бурным, события следовали одно за другим таким потоком, что он захлебывался в них. Едва проглотишь одну порцию горечи, как за ней, не давая продохнуть, следует другая.

Оказалось, что тихого, безопасного тыла у Земана уже нет.

Он вернулся от Калины домой, ожидая встретить здесь понимание и поддержку. Вместо этого судьба уготовила ему новое потрясение. Земан застал дома дочь Лидушку в слезах.

— Я больше не вернусь в эту школу, папа! — в отчаянии кричала она.

Бланка, вторая жена Земана и скорее подруга Лидушки, нежели мачеха, стараясь успокоить девушку, гладила ее по голове и уговаривала:

— Опомнись, Лида... Надо крепиться... Не нужно расстраивать папу и жаловаться...

Лидушка в истерике рыдала:

— Знаешь, что они устроили? Меня поставили на кафедру... и сказали: «Посмотрите, как выглядит дочь... одного из тех... кто несет вину за преступления пятидесятых годов...» И я там стояла, а все на меня смотрели... с ненавистью... и молчали... И Петр, папа... и Петр...

Земан наконец взял себя в руки и, переживая оттого, что она вынуждена из-за него страдать, сказал:

— Прости, Лидушка... Но ведь ты знаешь, что это неправда!

Однако Лида вдруг выпалила:

— Откуда мне знать, где здесь правда? Откуда я могу знать, что не на твоей совести смерть мужа Бланки, как все теперь говорят? Откуда я могу знать, чем ты занимался в те страшные пятидесятые годы, если потом ты остался на своей должности?.. Как мне тебя защищать?.. — И в конце бросила ему в лицо самое страшное

обвинение: — Откуда мне знать, что на твоей совести... нет и смерти моей мамы?

Земану почудилось, что рухнули стены дома.

— Ради бога, Лида!

После этой истерики Лидушка тихо заплакала:

— Оставьте меня... Оставьте меня все... — И убежала.

Земан медленно опустился на стул возле стола, положил голову на руки. Тяжело дыша, он молчал, потрясенный. В этот момент ему не хотелось жить. Он не мог поверить, что все эти страшные слова сказала ему его дочка, девочка, теплое, живое чудо, которое он нежно ласкал, когда после всех трагедий на своей работе приходил вечером домой! Боже мой, что она ему сказала!

Бланка, сочувствуя Яну, осторожно погладила его по голове, разламывающейся от боли, горькой обиды и ужасной несправедливости.

— Прости ей, Гонза. Она еще слишком молода, чтобы разобраться в этом хаосе и выстоять в нем...

Земан еще немного помолчал, прежде чем смог выдавить из себя слова:

— Боже, куда мы пришли! А я, наивный, думал, что могу потерять все, кроме вас двоих!

Бланка села рядом и прижалась к нему:

— Я тебе верю, Гонза. Я тебя не брошу, что бы ни произошло.

— Я знаю... — сказал Земан. — Но Лидушка... Ты ведь понимаешь, что для меня значит этот ребенок. Благодаря ей я остался жить, когда случилось несчастье с Лидой. Дочка была моим счастьем, смыслом моей жизни. До того момента, когда я снова нашел тебя, она была для меня всем. А теперь?..

Бланка страдала вместе с ним, понимала, в каком он состоянии. Она знала это чувство и тоже прошла через полосу безысходного одиночества, нежелания жить, отчаяния после гибели в Планице Карела Мутла. Сколько лет потом она жила как бы в оболочке горечи, тоски, страдания! Она была уверена, что потеряла способность любить, что между ней и остальными людьми выросла преграда ожесточенной неприступности, иронической, холодной недоверчивости. Бланка никогда не поверила бы, что произойдет чудо и любовь снова пробудится в ней, что в ней снова заиграет кровь, что она будет, как прежде, без грусти и горечи смеяться, что будет счастлива, а все то тяжелое и страшное, что она пережила, покажется ей далеким дурным сном. Но пришел Гонза, и чудо совершилось...

Она опять ласково погладила его по волосам и мудро, спокойно сказала:

— Оставь ее в покое. Выплачется, а потом извинится перед тобой. Все мы с ней выясним. Она ведь еще совсем девочка.

Земан попросил жену:

— Иди к ней, Бланка, прошу тебя... — И тут же решил: — Как только она успокоится, сложи в чемодан все самое необходимое для нее, себя и меня!

— Зачел!? Куда ты собираешься ехать?

— В эту школу она уже не может ходить, я это понимаю. А дела нужно поправлять там, где они испортились. Поедем все втроем в Планице!