Бег по краю
Шрифт:
Он был почти уверен, что Мария не понравится матери уже тем, что у неё нет образования и жилья в городе. Впрочем, мама тоже когда-то жила в общаге, можно будет ей напомнить об этом. Хуже всего было то, что Маша и не собиралась больше учиться:
– А зачем? Чтобы на рынке носками торговать? На зарплату ИТР всё равно не проживёшь.
«Так-то оно так, но как же без образования?..» – думал Гриша.
Куда девалась та пора, когда он брёл по щиколотку в луже из-под натаявшего снега и чувствовал себя, будто за штурвалом ледокола, бороздящего Ледовитый океан? Льдины расступались перед ним, громоздясь друг на дружку и открывая под собой беспросветную глубину. Теперь за его спиной стояла женщина в чёрных очках, клоунских штанах и огненном парике с именем «Ревность». Приходила она всегда внезапно, вкрадчиво обнимала за плечи, поворачивала к себе лицом и пристально смотрела в его глаза, рождая смутное беспокойство. Он вспоминал первое бесстыдное Машино прикосновение, которым она в их первую встречу так сказочно возбудила его – и думал о том, что для неё этот жест был обыденный и привычный. Это
Однажды, когда она отказалась от встречи с ним, сославшись на срочные заказы, он целую неделю каждый вечер приходил к ней во двор, садился на лавочку в глубине двора, скрытую под тополями, обложенными пухом, с которой был виден её подъезд, и сидел там, наблюдая за качанием двери – будто открывал и закрывал книгу, пробежав очередной абзац или страницу. Строчки были серы, написаны посредственностью, сюжет не захватывал, но чувство, сродни тому, что было у школьника, который получил от учителя список книг, которые он должен прочесть за лето и отразить их содержание в дневнике, не позволяло встать ему и уйти, пока он не дожидался, как Машу проглотит подъезд. Что он хотел увидеть? Одна ли она пройдёт? Не поднимется ли кто к ней позднее? Но как он бы смог тогда отфильтровать её посетителя от соседа по лестничной клетке? Само сидение часами на отсыревшей от частых дождей лавке в ожидании непонятно чего было как весенняя аллергия на майское безудержное цветение и тополиный пух, катавшийся по серому асфальту, словно слепые персидские котята…
82
Он стал плохо спать. Когда умерла Васечка, а за ней и отец, он спал. Спал тяжёлым забытьём, как больной с высокой температурой, когда вся реальность кажется мелкой и несущественной. Он тогда постоянно выныривал из своего беспамятства, в котором не было места снам, оглядывал в растерянности свою комнату – и тут же вспоминал, что они с мамой теперь одни. Ему хотелось тотчас пойти к маме в комнату, обнять её, чувствуя, как её руки прижимают его голову к своей груди и гладят его спутанные со сна волосы. Но он никогда не делал этого, так как просто боялся спугнуть её недолгий сон, понимая, что, скорее всего, у неё бывает бессонница, которую он прочитывал по утрам по её покрасневшим глазам и сбившейся пыльной паутине морщин, лежащей под веками, точно на поверхности застывшего, отливающего синевой мелкого озерца. Теперь он тоже перестал спать. Ворочался с боку на бок, взбивал, будто тесто, подушку, но она тут же опадала под тяжестью его головы, словно резиновая с дыркой в боку, и становилась твёрдой, как матрас. Лёгкое одеяло давило и душило его. Тело казалось угловатым и собственные кости вдавливались под тяжестью тела в мясо, причиняя неудобство, кожа зудела… Перед глазами теперь стояла Мария, а не Васечка и папа, но если он всё же, наконец, под утро засыпал, сны теперь хищным коршуном прилетали и парили над ним, будто высматривая добычу. Ему теперь снились и Васечка, и папа, но почему-то почти никогда живые, хотя иногда они оживали: прямо на глазах у него вставали из гроба. Этот сон повторялся не раз и не два, и почти каждый раз он просыпался весь мокрый, будто в гриппозном жару, и думал, что их больше нет – и подушка становилась влажной, и он засовывал её угол в рот, чтобы не услышала мама. А однажды приснилась Васечка, будто она вместо Маши, и так ему с ней хорошо было и никакой настороженности, полное доверие, как две половинки одного яблока… Проснувшись, он испугался тогда ещё больше, чем когда папа и Васечка из гробов вставали и разговаривали с ним. Но и этот его сон повторился, и повторялся ещё и ещё. И если в первый раз он показался ему чудовищным и испугал его, то потом он находил его приятным и даже ждал его и думал, что хорошо бы опять это сновидение повторилось. И он снова, как в детстве, летал во сне, теперь уже вместе с Васечкой. Сестра держала его крепко за руку – так, как когда ей доверяли забрать его из детского сада, и они летели над парком, который был весь в цвету, будто снегом осыпан, над рекой, над лугом в голубых, словно её глаза, незабудках… И сладко пахло жасмином… Утром он чувствовал необыкновенную лёгкость, точно он и вправду оторвался от земли, каждый его суставчик пружинил и он начинал вместо физзарядки репетировать перед зеркалом показанный Машей танец.
83
Спустя два месяца после того вечера, когда в его жизнь брызнули новые краски, когда он случайно нажал тюбик с надписью на языке, которого он не знал, Мария сказала ему:
– Давай поженимся!
От неожиданности Гриша уронил очки на пол. Он совсем не собирался сейчас жениться.
– Заведём двоих детей – и тогда тебя после института в армию не возьмут.
«Совсем что ли не соображает? Это же надо! А на что детей растить?» – с удивлением подумал Гриша.
– Ты на что их воспитывать собираешься?
– Пособие дадут. И я дома шить буду на заказы.
Нет, он совсем не собирался пока жениться и не видел в Марии свою будущую супругу, он даже не думал о том, что могут быть дети, и был уверен, что Маша обо всём позаботится. Он почувствовал, как его прошиб липкий холодный пот страха, что его жизнь может состояться совсем не так, как он придумал себе в общих очертаниях. Он совсем не хотел быть с Машей всю свою жизнь – но если ты находишься
84
Ожидание визита девушки оказалось для Лидии Андреевны не менее тягостным, чем для сына. Она уговаривала себя: «Пусть уж лучше на моих глазах, чтобы я могла контролировать ситуацию».
Девушка совершенно ей не понравилась. «Конечно, хорошо, что она самостоятельная и может заработать, но Грише она явно не пара». Когда она представляла, что ей придётся её регулярно видеть, она чувствовала необъяснимое отвращение, как у беременной на некоторые продукты.
– Имей в виду, – сказала она сыну, – в этой среде чрезвычайно легко заводят всякие интрижки, в том числе, и с клиентами.
Лидия Андреевна смотрела на лицо сына и видела, как розовая краска заливает его лицо, мочки его ушей стали, как ошпаренные. Лидия Андреевна отметила, что сыну стало не по себе и он обожжён едкой ревностью, словно прошёлся голым по зарослям крапивы. Лицо его стало по-детски растерянным, будто он собирался с плачем кинуться к ней и спрятаться в мягких складках её байкового халата от надвигающейся опасности. Перед ней снова стоял не чужой самостоятельный человек, а её любимое дитя, готовое броситься к ней за утешением.
– И я вообще не понимаю, о чём вы разговариваете? Неужели тебе не скучно с ней? Она пряма, будто обструганная палка.
– Что ж, – ответил сын, – на палку хорошо опираться, если нетвёрдо стоишь на земле.
Лидия Андреевна развернулась и ушла к себе в комнату. Села на кровать, начала с остервенением откручивать голову у флакончика с лаком для ногтей, что она не смогла отвернуть вчера. Открутила. Поставила на тумбочку. «Не ревнуй! Не ревнуй! Прекрати! Когда-нибудь это должно было произойти, и с этим надо жить».
На другой день она сказала сыну, что раз у него сейчас каникулы, и он взрослый мужчина, заведший девушку, работающую не только на основной работе, но и подрабатывающую, то он должен ей соответствовать и быть под стать, не век же у матери на шее сидеть, свесив ноги.
85
Полагаться на материальную помощь сына было смешно и нелепо, но, как ни странно, у Гриши неожиданно появилось убеждение, что мужчина должен уметь заготавливать дрова для домашнего очага, чтобы было чем топить хоть иногда. Чувство это было вызвано, скорее всего, ощущением вины за свою свалившуюся, как съехавший с крыши мартовский снег, любовь и блуждающую улыбку лунатика на лице. К тому же, ему нужны были теперь хотя бы карманные деньги, которые он мог бы тратить на свою любимую без каких-либо угрызений совести, не дающих ему спокойно спать, точно капающий в эмалированную раковину кран. Сначала он хотел заняться извозом, но водительских прав у него не было, хотя в гараже и стояла старенькая помятая «Волга». Да Лидия Андреевна, пожалуй, места бы себе не нашла, если бы единственный оставшийся у неё ребёнок ездил по городу на старом разваливающемся автомобиле, подсаживал неизвестных пассажиров, что могут и грабануть, и из машины выкинуть. И конкуренция, говорят, среди таксистов страшная: могут ни за что ни про что покалечить, лишь бы из строя вывести и убрать с проезжей части. К тому же, у него было плохое зрение, и Лидия Андреевна даже не была уверена, что врачи дадут ему разрешение на права. Гриша видел всё в тумане, очки с толстыми линзами, сквозь которые глаза казались уменьшенными до размеров совиных, зрение корректировали только частично. Поэтому на семейном совете было решено: пусть он попробует, как делали очень многие его сокурсники, быть распространителем, или дистрибьютором, как они сейчас теперь все себя называли, но Лидия Андреевна без саркастической усмешки сама это слово произносить не могла.
Так её неожиданно повзрослевший сын начал бегать по киоскам и предлагать на реализацию чай. Киосков стало много. Они росли, как грибы на влажном и тёплом грунте, через каждые несколько метров, так что особой необходимости в автомобиле не было. За лето он заработал существенную добавку к семейному бюджету, позволившую ему даже купить новые ботинки и куртку к началу учебного года. После занятий подрабатывать было тяжеловато, он очень уставал, осунулся и похудел. Он часто теперь не успевал делать домашние задания к практическим занятиям и приходил на них, чувствуя себя гостем, случайно забредшим в спальню к хозяевам. Домой он теперь возвращался почти каждый день после десяти вечера – и тотчас сваливался и засыпал мёртвым сном, лишь наскоро умывшись и даже не перекусив. Лидия Андреевна несколько раз заставала его лежащим поперёк кровати в уличной одежде. Присел, чтобы облачиться в домашнее одеяние, – и провалился. Он стал раздражителен по мелочам и вспыхивал, будто стружка, к которой поднесли спичку или направили сфокусированный поток солнечного света… Правда, его взвинченный тон касался лишь Лидии Андреевны и немногочисленных его товарищей, с Машей же он по-прежнему заливался по телефону соловьём. Лидия Андреевна еле сдерживалась, чтобы не ворваться к нему в комнату и не прекратить его птичью трель какой-нибудь просьбой. Однажды она всё-таки не выдержала, заглянула в комнату к сыну и изрекла: «Хватит! Кончай трепаться, мне надо позвонить!» Сквозь стёкла роговых очков сына сверкнули две молнии, и он заорал: «Закрой дверь!» Аккуратно, будто боясь ушибить, положил трубку на стол, брошенным камнем подлетел к Лидии Андреевне и буквально вытолкал её из комнаты, взяв за сгорбленные плечи.