Бег по краю

Таланова Галина

Лидия Андреевна написала письмо ещё одному их с Андреем сокурснику, который тоже был влюблён в неё когда-то, близко дружил с Андреем и бывал у них и дома, и на даче. И опять ответа она не получила, хотя так ждала его. Ведь у них были общие воспоминания, а в её жизни таких людей почти не осталось. Она знала, что адрес правильный, и не могла понять, как так можно запросто своевольным росчерком недрогнувшей руки перечеркнуть всё то хорошее, что было в их молодости? Да, её жизнь покатилась где-то за флёром нависших и беспросветных туч к закату… Об этом можно было догадываться по сгущению сумерек, от которых уже хотелось прищуриться, чтобы пояснее разглядеть очертания предметов. Но ведь и сокурсник был не молод, он был даже старше её, так как до учёбы в институте успел оттрубить в армии и поступил в университет, проработав где-то на машиностроительном заводе пять лет. Она знала, что у него ещё в молодости была язва желудка и сильная гипертония. И она не собиралась ничегошеньки менять в своей жизни… Она уже всех

похоронила. Хватит. Больше никого терять она не собирается. Но ей так одиноко, будто в узком пересохшем колодце, куда она случайно соскользнула, пытаясь дотянуться до воды, которая ей померещилась на дне… Ей стало бы легче, получи она письмо от этого человека, так как он знал и любил её любимых, и ей казалось, что можно запросто толкнуть, как в молодости, дверь в его жизнь, сесть в кресло и всё-всё рассказать о том, что наболело, токает и нарывает, разрывает грудь и не даёт дышать, так как отсутствует чувство выдоха… Просто войти – и продолжить незавершённый двадцать лет тому назад разговор… Сначала она вообще решила, что он болен, живёт на даче или находится в отъезде и поэтому почту не просматривает. Но чем больше дней проходило (они сначала измерялись неделями, потом уже месяцами), понимала, что в их прошлое просто не хотят возвращаться. Всплывшие на поверхность воспоминания подогнали веслом к лодке, пока никто из близких этого не увидел, нагнулись над водой и даже подержали в ладонях, чувствуя их тяжесть и немного боясь, что они выскользнут. Пугаясь не того, что ускользнут, а именно выскользнут – и придётся снова подгонять их к лодке тяжёлым веслом, вытащив его из уключин, и грозя потерять равновесие в ветреную осеннюю погоду. А подгонять их было нужно, чтобы быстренько привязать камушек потяжелее и пустить плыть обратно. Она словно тянула и тянула из озера подсознания свои воспоминания и не могла вытащить до конца, будто тяжёлые сверкающие сети, набитые живой запутавшейся в них рыбой…

Она всё время ловила себя на мысли, что собирается прийти домой и рассказать о том, что у неё опять произошло на работе, кто и что сказал, и что она об этом думает. Она, конечно, тут же спохватывалась, что рассказать теперь свой день совсем некому, никто её не услышит и не поймёт… Но на другой день это её желание «всё рассказать» выныривало снова.

Она почти перестала готовить. Только раз в неделю, в воскресенье. Варила себе гречку или рис на всю неделю, брала кашу на работу, дома же вечерами не ела теперь, а, придя с работы, просто ложилась на диван, вытянув и положив на маленькую подушечку отёкшие за день ноги, с сизыми ручейками вздувшихся вен. Она лежала и тупо смотрела в потолок. Иногда ей казалось, что все её последние годы – какой-то дурной сон. Стоит только тряхнуть головой – и проснёшься, увидишь на соседней кровати Андрея, с присвистом похрапывающего так, что хотелось с силой пнуть его ногой. Иногда Лидия Андреевна даже проваливалась в рваный сон, но вскоре всплывала из небытия в его прореху, будто оказывалась на поверхности проруби. Появление на поверхности всегда сопровождалось одной и той же мыслью, что это – не сон. Состояние это было как застоявшаяся в озере вода в безветренную погоду. Вода и не прибывала, и не уходила в грунт: подводные ключи постоянно пополняли уходящую в почву воду.

100

И снова, и снова Лидия Андреевна тянула из тёмного озера свои воспоминания, чувствуя, что ветхая сеть опять зацепилась за корягу, разорвалась, и она что-то не сможет уже вытащить на незамутнённую поверхность никогда.

Илью Лидия Андреевна увидела впервые у себя в квартире. Пришла с работы и приметила в прихожей грязные мужские ботинки. Услышала бравурную музыку и голоса в гостиной. Зашла. В кресле сидел молодой человек лет тридцати, худоба которого была, как у узника Освенцима в кинолентах. Одет он был, как вся молодёжь, в потёртые джинсы, сверху была напялена какая-то очень мешковатая джинсовая курточка, из-под которой вылезала жёлтая рубашка в каких-то розовых разводах. На журнальном столике стоял портативный магнитофон. Бог миловал, её дети не слушали в доме современные бьющие по ушам записи. В доме не было ни магнитофона, ни проигрывателя. Перед молодым человеком стоял стакан чая, сахарница и лежала самодельная шарлотка, что Лидия Андреевна испекла накануне вечером, использовав опорожнённые пакеты из-под кефира, смыв со стенок его остатки.

– Что это такое?

В тот первый день с Ильёй она не разговаривала. Молча вышла.

Она пыталась прислушаться, о чём дети говорят, но плотно прикрытая дверь поглощала приглушённые голоса.

Вскоре молодой человек собрался уходить. Лидия Андреевна не выдержала и вышла проводить его в коридор. Ещё раз с пристрастием осмотрела его. Тот стоял ссутулившийся, в старом коричневом полушубке из искусственной цигейки. Шубейка была вся нечёсаная, свалявшаяся неопрятными сосульками и слегка напоминала мочалку. На голове у парня была водружена тоже цигейковая шапка, отделанная кожзаменителем на макушке. Уши шапки были опущены. На шее был красный в жёлто-коричневую клеточку шерстяной шарф. В сущности, горло шарф совсем и не закрывал, так как был не обмотан вокруг шеи, а одет так, что из него

торчала цыплячья шея с огромным кадыком, почему-то делавшим редкие и сильные сокращения, как будто горло что-то пыталось в себя пропихнуть. На ногах парня были голубые джинсы, засунутые в настоящие валенки. Молодой человек развернулся к зеркалу, взял большими неуклюжими пальцами завязки от ушанки и затянул их под подбородком правильным бантиком; залез в карман, сначала в правый, потом в левый – и вытянул из кармана две вязаные синие с белым орнаментом варежки, которые весело заболтались рядом с кистями рук на концах верёвочки, перекинутой под шубой через его шею и стекающей по предплечьям рук вниз, выпархивая на воздух.

Молодой человек вежливо поклонился, сказал: «До свидания», Василиса открыла дверь в подъезд – и тёмный зёв коридора поглотил его.

Как только дверь захлопнулась, Лидия Андреевна принялась выяснять у дочери, что это за молодой человек.

Вася сказала, что высшего образования у него нет, кончил он радиотехникум, работает мастером по ремонту только входящих в моду тогда домофонов, ходит по домам, устанавливает оборудование на двери подъездов. График имеет относительно свободный: работает чаще полдня, но иногда и целый день. Живёт с матерью, мать – повар в столовой, отец умер два года назад. У него есть ещё младший брат, что младше его на два года, тот тоже живёт с ними.

Начались ежедневные телефонные звонки. Лидия Андреевна не могла сказать, чтобы Вася пулей неслась к телефону. Нет. Лидия Андреевна часто успевала подойти первая – и тогда знакомый ей голос в трубке вопрошал: «Алё»? Она не рассматривала этого нового Васиного ухажёра всерьёз, понимая, что Василисе он не особенно интересен. Но всё-таки они с Андреем решили пригласить его на Новый год. Дочь с лёгкостью согласилась на это знакомство.

101

Лидия Андреевна вспоминает, что она загадывала под Новый год в своей молодости. Тогда на самом донышке колодца под толщей ледяной воды утонувшим серебряным колечком лежала надежда на чудо… Колечко окислилось и покрылось тёмным налётом, но она тогда знала, что сможет его всегда отчистить зубным порошком. Главное как-то достать со дна! Позднее ожидание и надежда на чудо, любовь, счастье рассеялись, как морок и утренний туман... Потом растаяло, словно едкий дымок от хлопушки, взорвавшейся разноцветным конфетти, и само желание волшебства. Вместо этого она теперь произносила скороговоркой про себя пожелание себе самой, чтобы ничего-то плохого в её жизни не произошло, чтобы никто не умер, чтобы всё было хорошо, спокойно и безмятежно, как под ватным одеялом после шумной новогодней ночи, когда знаешь, что впереди несколько дней блаженной свободы от расписанной по минутам жизни, безмятежно стекающей на дно песочных часов. Желания растаяли, как пряничный домик и карамельный петушок. Осталась одна обглоданная мокрая палочка, крепко зажатая в руке. Она будто пыталась отстрочить неизбежное мгновение своими беззвучными молитвами…

Потом она вообще перестала загадывать подобные желания. Это случилось после того, как умерли родители, после того, как она потеряла всех, кого положено терять по суровым законом природы.

Когда же она неожиданно и страшно стала терять своих самых близких и родных людей, она почему-то подумала, хотя это и было, конечно, глупо, что это всё происходит от того, что она перестала загадывать то своё девичье желание: «Чтобы все были живы…» Есть что-то мистическое в нашей вере в чудеса: перестал верить – и всё пошло наперекосяк.

Она всё время вспоминает свой последний Новый год, когда все были ещё рядом с ней, когда она чувствовала их тёплое дыхание. Гриша сбежал тогда в компанию сокурсников, собирались у кого-то на квартире. Лидия Андреевна боялась, что сын втянется в гулянки, но понимала, что удержать его она не сможет. Поводок натянулся, и она могла только бежать за ним, стремительно ускользающим, крепко зажав в кулаке… Всё ещё было в её руках, но её уже тащило и несло…

102

Илья пришёл всё в тех же джинсах и полосатой курточке, по-видимому, сшитой его матерью, что мешком висела на тощем торсе, как на вешалке. В руках молодого человека была болоньевая синяя сумка в голубенький цветочек.

Илья повесил на крючок гардероба свою сумку, медленно и обстоятельно разделся, пригладил деревянной расчёской с редкими обломанными зубьями негустую шевелюру, взял авоську и проследовал за Василисой на кухню. Там выгрузил из сумки банку консервов «Сайра в масле», две пачки земляничного печенья, банку майонеза, два солёных огурца, сказав, что это прислала его мама.

– Ну что вы! – проговорила Лидия Андреевна. – Милости прошу к столу. Я же приготовила ужин. Он достаточно скромен, но всё же праздничный по нынешним временам.

Илья оказался весьма словоохотливым молодым человеком. Весь Новый год рассказывал истории из своей жизни, наворачивая ложку за ложкой картофельное пюре с сосисками. Он радостно сообщил Лидии Андреевне, что картофельное пюре и сосиски – его любимая еда. Лидия Андреевна только успевала подкладывать. Илья показался Лидии Андреевне сущим ребёнком, не способным никогда стать ничьей опорой. Её дочь всю жизнь будет хвататься за воздух руками.