Беда

Шмидт Гэри

В Бангоре они вернулись на Девяносто пятую; она выглядела здесь такой же, как в Массачусетсе, и, наверное, такой же, как везде, вплоть до самой Флориды – если не считать пальм, конечно. Они свернули с нее на Миллинокет – или на Моланкус, поскольку рядом со стрелкой стояли оба названия, – и после этого все изменилось.

Потому что вдалеке появилась гора.

Она не походила ни на одну из гор, которые Генри видел раньше.

Катадин поражал своими размерами даже на расстоянии – он вырастал из равнины и лениво поднимался вверх широкими перекатами склонов и вершин. По большей части он был лыс – его составляли голые

скалы, греющиеся на теплом солнышке и готовые сбросить с себя любую березу или сосну, которая попробует вцепиться в них корнями. Самым острым и высоким казался пик на юге – если его можно было назвать пиком. Складывалось впечатление, что гора немного растянулась от них к западу, таща этот пик за собой. Едва увидев его, Генри понял, что это и есть Лезвие Ножа.

На севере гора опускалась длинным, пологим скатом, переходящим в крутой обрыв. Еще дальше к северу она поднималась снова, уже не так высоко, и выступала на небе почти прямоугольным контуром. На самом верху гора вытерла свою спину о небеса до сверкающей белизны – а может, подумал Генри, он видит последние упрямые снега.

Чэй затормозил, а потом и вовсе остановился на обочине дороги. Это было ошеломительное зрелище – ряд пиков, четко вычерченных на фоне ясного неба, отважно выросших над землей и вот уже столько зим подряд сопротивляющихся снегу и льду. Генри подался вперед, не отрывая от горы глаз. По суровому лику Катадина пробегали тени облаков.

Наконец Чэй неохотно взялся за рычаг передачи – и тут мимо них проехал полицейский в патрульной машине. Он чуть притормозил, чтобы заглянуть к ним в кабину, и поехал дальше в сторону Миллинокета. Они заметили, что перед тем как скрыться за каменистым уступом на ближайшем повороте, он еще раз посмотрел на них в зеркальце.

Генри бросил взгляд на Чэя – который, разумеется, уже успел побледнеть.

– Ничего страшного, – сказал он. – Не оштрафует же он тебя за то, что ты встал на обочине полюбоваться горой.

Чэй переключил передачу и снова выехал на дорогу. Очень медленно.

Близился полдень; небо, с утра ослепительно синее, слегка поголубело, и самый воздух словно побелел, обещая неподвижный тропический зной. У Генри уже вспотела спина на кожаном сиденье, и он слышал, как сзади пыхтит Чернуха, отчего жара как будто становилась еще сильнее.

– А что, кондиционер – это только для ленивых американцев? – спросил Генри.

Чэй покачал головой.

– Он не работает.

Генри до упора опустил оконное стекло.

По всем законам природы, подумал Генри, здесь должен дуть прохладный ветерок. Дорога в Миллинокет петляла среди тенистых сосен и каменных утесов, а не так уж далеко за ними, причем по обе стороны, простиралась голубая вода. Казалось бы, здесь должно быть ветрено и прохладно. Но нет – камни раскалились под полуденным солнцем, и душный воздух под соснами точно застыл намертво.

Генри отлепил от сиденья спину и вздохнул.

В Миллинокет или куда-то еще дальше ехали и другие машины – все они обгоняли их, потому что Чэй полз еле-еле, боясь нагнать того полицейского. Стекла в машинах были подняты, и люди за этими стеклами выглядели свежими и веселыми. Многие везли с собой детей, иногда с воздушными шариками, и чем дальше, тем больше попадалось красно-бело-синих флажков – трепыхаясь на горячем ветру, они вытягивались на антеннах практически горизонтально и тряпочками болтались на задних

бамперах.

– Прямо как Четвертого июля, – сказал Санборн.

– Сегодня и есть Четвертое июля, придурок, – сказал Генри.

– Спасибо, о знаток календаря, – сказал Санборн. – Обязательно буду консультироваться с тобой по поводу всех основных праздников.

– Санборн, вся страна знает, что сегодня Четвертое июля. Кроме тебя.

– Ты что, успел с утра провести опрос?

– Тихо, – сказал Чэй. Мимо, навстречу им, проехал полицейский. Тот самый.

Руки Чэя снова побелели. Как и лицо.

– Едем дальше, – сказал Генри. – Затеряемся в гуще машин.

Так они и сделали. Двигаться приходилось все медленнее и медленнее, поскольку дорога постепенно заполнялась машинами, чьи флажки, которые еще недавно гордо реяли на ветру, теперь начали обвисать. Так продолжалось еще полчаса, а потом их пикап, носом впритык к чужому бамперу, пересек городскую черту.

Миллинокет был разукрашен к Четвертому июля не хуже самого нарядного автомобиля – даже пышнее. На каждом из домов, имеющих второй этаж, развевался флаг. Над улицей тоже натянули звездно-полосатый транспарант. Красно-бело-синие воздушные шарики были привязаны ко всему, что годилось для этой цели. В воздухе витали запахи корн-догов [26] , сахарной ваты и жареных сосисок. Откуда-то доносились обрывки бодрой музыки – похоже, это готовился к выступлению уличный духовой оркестр.

26

Корн-дог – сосиска, жаренная в кукурузном тесте.

Большинство переулков было перегорожено оранжевыми конусами, и, заглядывая за эти ограждения, Генри видел, как регулировщики в ярко-желтых футболках управляют движением машин, платформ на колесах и велосипедистов – там тоже рябило в глазах от красно-бело-синих вымпелов – и машут руками, оттесняя в сторонку музыкантов с трубами и тромбонами. А по тротуарам вдоль главной улицы, по которой они ехали, шли люди со складными стульями и одеялами – время праздничной демонстрации приближалось, и они, наверно, хотели занять места получше, чтобы ничего не пропустить.

Генри обернулся посмотреть, как Чернуха реагирует на Миллинокет. Вид у нее был завороженный – она явно решила, что все эти флаги и вымпелы предназначены для развлечения собак, и ей не терпелось их половить. Она следила за каждым из них – когда они проезжали мимо одного флага, ее уши поникали, но затем тут же вспрядывали вверх при виде другого. Пасть у нее была разинута, и оттуда от возбуждения текли слюни.

И вдруг где-то впереди завыла полицейская сирена. Потом вторая, а потом и третья.

Дети, идущие вдоль дороги, завопили и захлопали в ладоши; некоторые со смехом зажимали уши руками.

Но Чэй не хлопал, не вопил и не смеялся. Он быстро огляделся вокруг, а потом в приступе ужаса свернул в один из перегороженных переулков, смяв три оранжевых конуса, и покатил прямиком к человеку в ярко-желтой футболке…

– Чэй! – воскликнул Генри.

Человек в футболке поднял руку, и Чэй тут же остановился.

– Туда! – крикнул регулировщик, показывая в сторону. – Классика собирается дальше: два квартала прямо и один налево! – Он помахал Чэю, чтобы тот проезжал. – Давай, давай, там тебе покажут.