Беда
Шрифт:
– Ты хочешь его бросить?
– Никто не предлагал ему идти с нами. Он просто ехал в том же направлении, но мы не приглашали его лезть на гору. И вообще, Генри, я гляжу, ты с ним прямо не разлей вода. С чего бы это?
– При чем тут не разлей вода? Он согласился нас подвезти, и я не хочу, чтобы он попал в беду из-за… из-за нас.
– Между прочим, он убил твоего брата. Сначала ты катаешь его на лодке по озеру. А теперь хочешь еще и взять с собой на Катадин. Он убил твоего брата, Генри! Вчера утром ты был готов разорвать его на мелкие клочки, а сегодня вдруг волнуешься, как бы его не арестовали за то, что он украл пикап у своего
– Значит, мы пойдем, заберем у него рюкзак и скажем: «Спасибо, что подвез. А теперь до свидания». Так, что ли?
– Именно так. А потом поднимемся на Катадин.
Генри посмотрел на север. Катадин дрожал в знойном мареве Четвертого июля. Его бело-фиолетовые камни были словно подернуты рябью, а пики заволокло легкой дымкой.
Прямо как в тропиках.
Генри вдруг почудилось, что он в Камбодже. Смотрит из горящего лагеря беженцев. Горы кажутся прохладными и невероятно далекими. Его отец пашет поле с лямкой поперек груди. Точно бык.
А солдаты смеются.
И тут они видят твою мать.
Беда.
А потом забирают твоего брата.
Беда.
И сестру.
Беда.
И ты не можешь построить свой дом подальше от этих бед.
Даже если переплывешь Тихий океан. И пересечешь континент. И выучишь новый язык. И поступишь в школу, где все носят желто-синие рубашки и никто никогда не был беженцем, и попытаешься выбросить из памяти то, что ты когда-то им был… хотя этого тебе не дадут.
Даже если ты встретишь американскую девушку, которую легко рассмешить и легко довести до слез, которая входит в число лучших спортсменок Массачусетса, но не говорит об этом, чтобы не выделяться на фоне своих братьев, которая ест рисовые хлопья с бананами и тростниковым сахаром, субботним утром смотрит мультики, а после этого полдня собирается на вечерний концерт Бостонского симфонического оркестра, потому что любит Стравинского.
И вдруг Генри понял, как произошел тот несчастный случай, понял с абсолютной ясностью и бесспорностью геометрической аксиомы. Он увидел его как историю, разворачивающуюся в замедленном темпе, – каждый до предела четкий эпизод, каждый взгляд, каждый жест, каждый вскрик. И все долгие ночи, которые были после этого, ночи, полные ужасного одиночества, – он понял и про них тоже.
Теперь он знал.
Он огляделся и поставил канистру с охлаждающей жидкостью около машины, припаркованной на обочине. Потом двинулся за Чэем, который ждал их на другой стороне улицы.
– Мы его не бросим, – сказал он через плечо. И услышал, как Санборн вздохнул. Генри обернулся. – Мы его не бросим. Он довез нас почти до места – отсюда до горы всего несколько миль.
– А именно восемнадцать, мистер картограф.
– Ничего подобного, Санборн.
– Стало быть, тот, кто написал на дорожном указателе «Катадин – 18», имел в виду его возраст.
– Стало быть, так, – сказал Генри. – Ты идешь или нет?
Санборн поддернул рюкзак повыше и зашагал к нему. Генри чувствовал его недовольство, но подождал, пока он его догонит, и они вместе пошли за Чэем, который свернул в первый попавшийся переулок, чтобы понадежней скрыться от глаз полицейских. Это вполне устраивало Генри, так как он по-прежнему не горел желанием встретиться с членами секции ударных из оркестра Миллинокетской средней школы. В конце квартала они снова свернули и шли параллельно Главной улице, пока не выбрались на дорогу, ведущую прямиком к Катадину. Они ступили на нее
21.
Но это не значит, что их путь пролегал по дороге.
Сначала они действительно шли по ней. Шли мимо старых ферм, потрепанных томительно долгими зимами, и вырубок, где когда-то росли могучие сосны. То и дело их обгоняли машины, десятки машин – на многих еще развевались красно-бело-синие флажки. Все это были люди, которые избрали некогда священные склоны Катадина местом праздничного пикника.
Чэй нервно косился на проезжающие машины, а Чернуха всякий раз шарахалась от них в сторону. Наконец Чэй кивком предложил свернуть влево, они дождались разрыва в потоке разукрашенных автомобилей, пересекли дорогу и вышли в поле. Под их ногами хрустели остатки кукурузных стеблей, срезанных прошлой осенью.
– На случай, если ты не заметил, вон та здоровенная штука на горизонте – это гора, и сейчас мы идем не к ней, – сообщил Санборн.
Чэй показал вперед.
– Среди деревьев нас никто не увидит, – объяснил он.
– До них не меньше трех миль, – сказал Санборн.
– Максимум четверть мили, – возразил Генри.
– Это с точки зрения того, кто не несет рюкзак.
– Давай я понесу твой.
Получив согласие Санборна, Генри освободил Чернуху от ремня и снова надел его на себя. Следуя за Чернухой, которая весело бежала впереди, они одолели остаток поля и ступили под прохладную сень высоких сосен.
До них и впрямь оказалось не больше четверти мили, и Генри не преминул обратить на это внимание Санборна, который, разумеется, отреагировал на его слова с величайшей вежливостью.
Очутившись в лесу, они снова повернули к горе. Вокруг стоял густой аромат сосновой смолы – здесь, в прохладе, он ощущался особенно сильно. Шум автомобильного движения совсем стих; теперь было слышно только, как ломаются веточки, которые они задевали на ходу рюкзаками. Появились комары, и путники отмахивались от них, перебираясь через овраги и стараясь держать общее направление на Катадин.
Хотя комаров было не так уж много, они дали Санборну лишний повод побрюзжать. На дороге небось никто не кусается, заметил он. И почему Генри не взял с собой репеллент? А теперь они лезут ему под штаны! Когда Чэй предложил Санборну заправить штанины в носки, Санборн пропустил эту рекомендацию мимо ушей. Иногда приятнее страдать, чем слушаться чужих советов.
Но Чернуха была в отличном настроении. Ей нравилось с разбегу выбираться из оврагов, и спускаться в новые, пользуясь задними ногами как не очень надежными тормозами, и обнюхивать их дно в надежде, что где-нибудь еще осталась грязь, в которой можно вываляться, дабы приобрести стойкий и приятный запах. Вскоре она собрала на себе такой богатый букет выразительных лесных ароматов, что поставила бы в тупик любого ботаника.
Она носилась взад и вперед и вокруг идущей гуськом троицы – Чэй впереди, за ним Генри, а за ним Санборн. Все трое молчали, поглощенные тем, чтобы не сбиться с пути, все трое уже взмокли от ходьбы по косогорам, но никто не хотел первым заговаривать о привале. Наконец на это решился Генри – в основном потому, что у Чернухи между подушечками пальцев застрял острый сосновый прутик, который надо было вытащить, но отчасти и потому, что он давно уже мечтал хоть ненадолго сбросить с плеч рюкзак.