Башни Латераны 5
Шрифт:
Она встала. Босые ноги коснулись холодного, земляного пола. Нашарила на лавке юбку, накинула на плечи шаль. Подошла к окну.
Окно у них маленькое, в две ладони, затянутое бычьим пузырём — стекло им не по карману. Через пузырь ничего не разглядишь, только свет и тень. Света не было.
Она толкнула дверь и вышла на крыльцо, взглянула на небо и замерла. Половина неба была обычной — россыпь белых точек, тонкий серп месяца, кудрявые облака у горизонта. А вторая половина — та, что над Хромецким лесом, где сейчас бродил Богуш с силками и луком, — была пустой. Чёрной. Не тёмной,
Влада стояла на крыльце и смотрела. Не понимала, что видит. Но ей было страшно — так страшно, как не, бывало, с тех пор как Яник упал в колодец, и она думала, что всё. Тот же холод под рёбрами, то же оцепенение, когда ноги примерзают к полу и невозможно ни шагнуть, ни крикнуть.
Чернота двигалась. Медленно, но заметно. Она расползалась, пожирая звёзды одну за другой, как чернильное пятно на мокрой бумаге. Вот погасла одна, яркая, та что над верхушкой старого дуба — Влада всегда засыпала, глядя на неё через щель в ставне. Потом ещё две. Потом — целая горсть, разом.
Богуш, подумала она. Богуш там, в этой темноте. Где-то на краю деревни завыла собака. Длинно, тоскливо, заходясь в вое как девка на похоронах миленка. К ней присоединилась вторая. Третья. Через минуту выли все собаки в деревне, все разом, и от этого воя у Влады поднялись волосы на руках и по спине пробежал холод — мокрый, липкий, тот что забирается под кожу и не уходит.
Хлопнула дверь у соседей. Старый Кнехт вышел на крыльцо в исподнем, с фонарём в руке. Увидел небо. Фонарь дрогнул.
— Пресвятая Триада… — сказал он. Голос был сиплый, сонный. Потом — другим голосом, трезвым и плоским: — Влада. Буди детей. Всех буди и уходите. На Воловицу, а потом в город…
— А… козы как же? — спросила она спросонок, не понимая, чего он от нее хочет.
— Какие к демону козы, — откликнулся старик с крыльца, не сводя взгляда с темноты на небе: — бросай все… Богуш где?
— Там… — у нее в горле застыл комок, но она заставила себя кивнуть в сторону темноты. — Что это? С ним все в порядке будет?
Кнехт не ответил. Он смотрел на черноту над лесом и губы у него шевелились — молился. Старый Кнехт, который никогда не ходил в церковь и говорил, что Триада для дураков и бездельников, — молился.
Тогда она побежала в дом. Схватила Яника, тёплого, сонного, он захныкал и уткнулся ей в шею. Закутала его в одеяло. Нашла кошелек, тот самый в который они откладывали сбережения, по грошику, старшей на приданное, да младшему на одежду… целых двенадцать серебряных с профилем Старого Короля на них. А еще — расческу, ту самую что ей Богуш подарил, из черепаховой кости с серебряной инкрустацией… самая дорогая вещь у них в доме.
Одной рукой прижала к себе сына и кошелек, другой — нашарила на полке нож, тот самый, которым Богуш разделывал дичь. Не знала, зачем берёт нож. Против черноты, пожирающей звёзды, нож бесполезен. Но рука сама нашла рукоять… хоть что-то.
Она выбежала обратно на крыльцо. Деревня просыпалась — хлопали двери, мелькали огоньки фонарей и свечей, кто-то кричал, кто-то плакал. Выла собака. Мычала корова у Пшеничных. Где-то плакал ребенок.
А
И тогда — земля вздрогнула. Не сильно. Как вздрагивает, когда далеко-далеко что-то тяжёлое падает. Кружка на столе звякнула о миску. Дрогнули ставни.
Потом — второй толчок. Сильнее. Яник проснулся окончательно, вцепился ей в шею, заплакал. Из-под крыльца посыпалась сухая глина.
И третий.
Она не поняла, что увидела. Но сейчас она ничего не сказала. Просто стояла на крыльце, прижимая к груди сонного сына, сжимая нож мужа, и смотрела, как небо над Хромецким лесом раскалывается пополам.
И первое, о чём она подумала — не о себе.
Богуш. Богуш в том лесу. С луком и силками. Пошёл за куропатками.
Если повезёт — с фазаном.
Глава 20
Глава 20
Демоны напали внезапно, появившись из ниоткуда. Только что — темное небо над головой, неровный свет светильника, повешенного на облучке телеги, неторопливый шаг лошади, стук колеса о неровности и тут же, без перерыва — они.
Он удивился бы, если бы у него остались силы для эмоций — обязательно удивился. Потому что и прежняя Беатриче прекрасно видела в темноте и слышала все что вокруг происходит, а уж нынешняя… он думал, что застать ее врасплох никто и никогда не сможет.
Но они появились из темноты и Беатриче тут же исчезла с облучка телеги, материализовавшись в виде стремительного вихря, который появлялся то тут, то там и от нее во все стороны летели какие-то темные ошметки, раздавалось рычание и какие-то вовсе невообразимые звуки, не то писк, не то стон, не то песня…
Рядом завозился связанный Квестор, он поднял голову, стал извиваться как змея, чтобы сесть в телеге, его единственный глаз полыхал огнем.
— Это чудо… — сказал он и его слова каким-то образом повисли над визгом и рычанием, над глухими шлепками и ударами, над всеми этими отвратительными звуками.
— Чудо… — повторил он, всматриваясь в темноту: — это — Истинное Дитя и ее сила. Она — прекрасна!
— Эта прекрасность тебя убьет, Квестор… — ответил Лео, просто чтобы не молчать. Инквизитор издал сухой смешок, продолжая жадно впитывать битву глазами.
— Ты примитивен, Леонард Штилл. — говорит он: — ты недоразвитая обезьяна, павиан, единственная реакция которого на неизведанное — страх. Ты встретил одно из чудес вселенной на своем пути и что ты сделал? Всунул ей нож под ребра… человек, у которого в руке нож будет решать проблемы одним способом, ограниченная ты мартышка. Посмотри на нее… это Прорыв, это демоны-разведчики, чтобы сражаться с ними нужен полк тяжелой пехоты и маги не ниже Третьего Круга, а желательно — Архимаги. И что? Она проходит через них как раскаленный нож через масло, как молот через бумажный щит. Ты ведь даже не поговорил с ней…