Башни Латераны 5
Шрифт:
— Красные кивера?
— «Алые Клинки» вроде… вечно в красном и всегда пьяные и песни горланят. — откликается Влада: — завтра обязательно кто-нибудь по дороге пройдет, тракт-то оживленный, Серебряный Город рядом. Вот с ними и пойдешь, все безопаснее.
Беатриче посмотрела на неё. Влада стояла у стола, убирая иглу в деревянную коробочку. Обычная женщина. Немолодая, нестарая. Муж в лесу, сын во дворе. Война под боком, мяса нет два месяца. И она зовёт незнакомку, у которой ножи на столе и кровь на рубашке — переночевать.
Зачем? Какая ей от этого выгода?
— Зачем ты мне помогаешь? — спросила Беатриче.
Влада посмотрела на неё так, будто вопрос был на чужом языке.
— Как зачем? Ты ж одна, доченька. Негоже одной-то.
Негоже одной. Беатриче повертела эти слова в голове, как вертела глаз на ладони — так же внимательно, так же непонимающе. Негоже. Значит — неправильно. Значит — быть одной неправильно. Люди так считают. Люди помогают друг другу, потому что… потому что негоже одной.
— Я останусь, — сказала она. — На одну ночь.
Влада улыбнулась, и морщинки разбежались от глаз к вискам — мелкие, тёплые.
Вечером пришёл муж. Зайца не принёс — принёс двух рябчиков и пучок черемши. Был невысокий, жилистый, молчаливый. Посмотрел на Беатриче, на ножи на столе, на жену. Влада сказала что-то ему тихо, у печи. Он кивнул.
Ужинали вчетвером. Рябчики, каша, хлеб. Сын ел жадно, быстро, наклонившись над миской. Муж — молча, основательно. Влада подкладывала всем и не ела сама, пока не убедилась, что остальные сыты.
Беатриче ела медленно. Рябчик был жёсткий, пересоленный, черемша горчила. Но это было… она опять не нашла слова. Не вкусно. Вкус она различала плохо, ещё одна странность, о которой старалась не думать. Это было — правильно, может быть. Сидеть за столом, где четверо, и есть из общей миски, и слышать, как потрескивает лучина, как муж говорит Владе что-то про ручей и ловушки, как сын тихо смеётся.
— Ты идёшь куда? — спросил муж. Первые слова, обращённые к ней за вечер.
— На юго-запад. Ищу человека.
— Мужа? — спросила Влада.
Беатриче подумала.
— Нет, — сказала она. — Не мужа. Того, кто мне должен. — Потом подумала ещё. — Он научил меня всему. А потом… потом оставил совсем одну.
Влада и её муж переглянулись. На их лицах промелькнуло что-то — понимание, жалость, может быть. Они решили, что знают эту историю. Девушка, которую бросил мужчина, старая история с грустным концом.
Спать её уложили на лавке у печи, накрыли овчиной. Лавка была жёсткая, овчина пахла дымом и собакой, хотя собаки в доме не было. Беатриче лежала на спине, глядя в потолок, где по тёмным балкам висели пучки сушёных трав.
Тихо. В доме — дыхание спящих.
Она подумала о Владе. О том, как та сказала «негоже одной». О том, как шила — стежок к стежку, не торопясь. О том, как подкладывала
Она повертела нож между пальцами, привычка старой Беатриче, уже въевшаяся в кровь. Глупая, подумала она, глупая крестьянка Влада… я могла бы убить ее. И ее и мужа, и сына. У них такие красивые глаза… сам по себе ее муж ничем не примечательный, но когда он смотрел на свою жену его глаза словно преображались, начинали сиять…
Вот, наверное, почему Беатриче собирала глаза, подумала она, чтобы запомнить это сияние… правда как только ты их вырежешь они тут же становятся склизкими и тусклыми комками плоти.
Негоже одной, подумала она, вот еще глупости. Ей и одной прекрасно. Ей никто не нужен. Только ответы. И ее месть.
Она прижала к груди свою перевязь и заснула.
Глава 12
Глава 12
— Девка — огонь! Обязательно женись! Рука твердая, удар поставленный, девятерых накоротке в ножи взяла! Да у меня в роте не каждый так может, далеко не каждый… а чего там! — Рудольф машет рукой: — Густав, старая перечница! Ты бы так смог, а? Девятерых накоротке…
— Так — не смог бы. — отвечает Густав, придерживая своего коня, чтобы поравняться с ними на дороге: — девятерых можно уработать но по-тихому. Она же первых двух тихо сняла, а потом устроила… совсем ничего не боится твоя девушка, Лео.
— Она не моя девушка. — твердо заявляет Лео: — она вообще… не знаю, что такое. Чудовище из ночных снов наверное… Дитя из пророчества, все что угодно.
— Понимаю. — Рудольф закручивает свои усы вверх: — у меня одна такая тоже как-то была. Тоже чудовище из снов и на вид как дитя совсем, но в постели такие штуки вытворяла! — он заерзал в седле и причмокнул губами: — эх! А потом ее отец приехал и забрал домой, дескать совсем дочурка от рук отбилась в столице… и с чего он это взял?
— Если бы моя дочка с тобой связалась я бы тоже забеспокоился. — отмечает Густав.
— Точно. — кивает Лео: — вот и признаки морального разложения.
— Ха! Не понимаете вы душу кавалериста! — лейтенант подбоченился, сидя в седле: — эй, Ференц! Ференц, куда ты подевался?! Чего отстаешь?
— Я здесь, герр лейтенант. — рядом появляется Ференц на своей гнедой кобыле.
— Ференц, дружище, а расскажи мне про своих девок, а?
— Опять вы начинаете, герр лейтенант… — Ференц смотрит на Рудольфа с легким укором: — какие еще девки? Я в семинарии вырос.