Барракуда
Шрифт:
Ванесса высосала коньяк, запила вдогонку виски из запасов под рукой. До положения риз набираться не стала, лошадиная доза спиртного только высвободила слезы.
Ванесса разговаривала сама с собой, с умершим сыном… Я не в счет, если она не велела слушать. А я сей раз не велела. В эти дни отчаяния Ванесса все чаще забывала о моем существовании.
– Чуяло мое сердце, что они тебя погубят, беззащитный мой червячок. Кому ты мешал? Убийцы! Я не хотела отдавать тебя в лапы Хэррокса, но ОН отобрал тебя! К несчастью, ты и ЕГО сын. Теперь ОН наследует после тебя, но после НЕГО
Она призывала кары небесные на голову пасынка, – мать без смирения, без святости, без надежды, скорбящая на золотой Голгофе.
Я чувствовала себя виноватой за то, что открыла Этеру место, где его старший брат вел жизнь не то водоросли, не то амебы.
Артур заболел внезапно. Ванесса переехала в Швейцарию, а потом в Америку. В Ножан-сюр-Марн она не показывалась неделями. Меня она с собой не брала. В дом под Парижем наведывалась на несколько дней, чтобы отдохнуть и напиться. Она выходила из себя, проклинала Этера. Его она винила в том, что ее сына отправили из Лаго-Маджоре в Бостон.
Теперь Артур умер.
– Выключи телефон. Меня ни для кого нет. – Проклятия и виски иссякли, и Ванесса вспомнила про меня. – Никуда не уходи!
Она рухнула на постель и проспала тридцать шесть часов.
Встала Ванесса молчаливая и замкнутая. Позвонила, договорилась с кем-то о встрече на следующий день на неприлично ранний час и сразу же выехала в город. Мне снова запретила выходить из отеля.
Наутро я разбудила ее, как она приказала, задолго до назначенной встречи.
– Надень! – Ванесса подала мне парик, удивительно похожий на ее волосы цвета спелой кукурузы.
Второй, темный, она надела сама. Наверное, парики она купила здесь, в багаже ничего такого не было. К тому же Ванесса никогда не носила искусственных волос.
– Одевайся! – Она швырнула мне свои траурные одеяния.
Потом собственноручно застегнула на моей шее свои гранаты, подала кольца и набросила на голову черную вуаль.
– Пройдись!
Ростом я была пониже, шифон волочился за мной по ковру. В носки своих замшевых туфель на очень высоких каблуках Ванесса натолкала ваты, велела обуться.
– Ходить можешь? – Я кивнула. – Попробуй подражать моей походке.
Накося выкуси! Я сделала несколько шагов, стараясь не выдать, что прикинуться Ванессой для меня пара пустяков. Мне не понравилась роль манекена. Я должна знать, в какие игры тут играют.
– За мной, наверное, следят, – ответила она на мой назойливый взгляд. – Ты пойдешь вместо меня на мессу за упокой души моего сына. Она будет проходить очень рано. Я никого не приглашала.
Ванесса, с опущенной до плеч вуалью, в моей шелковой пелеринке – эффектной ливрее в интерпретации Кардена, – постаралась стать похожей на меня, на элегантный реквизит ее траурной экипировки.
Она завезла меня в церковь, где я встала на колени, задрапировала складками вуали и только потом ушла. Я застыла, спрятав лицо в ладонях, Ниобея. Кто осмелится беспокоить несчастную мать на молитве?
Ванесса явилась точно в минуту окончания мессы, с последним аккордом
На следующий день мы вернулись во Францию.
На улице Ватто в тихом доме за каменной стеной потекла привычная жизнь. Словно на том континенте похоронили не только сына, но и всякую о нем память. Ванесса не оплакивала, не вспоминала, не носила траура.
День начинается с утренней депрессии.
Ванесса лежит, закутанная в мятые шелка, – усталое тело, и лицо словно с могильного памятника. Золотисто-кремовый интерьер спальни, приглушенный полумраком от спущенных жалюзи, только подчеркивает прозрачную зеленоватую кожу с лиловыми мешками под глазами, подбородок отвис, на руках – узлы синих вен.
Ванесса уже не спит, но лежит неподвижно, стараясь вернуться в сон, отгородиться от дня, которого боится. Она не хочет чувствовать плен тела, которое терпеливо нейтрализует яд, выводя отраву с потом, густым, как жабья слизь. Ей бы убежать от агрессивной действительности, дурных мыслей, ноющих, как обнаженный нерв.
Вчера вечером она дерябнула семьсот граммулек «Империала», не считая бургундского. Много. Обычно одного арманьяка ей хватает. До дна бутылки она тоже редко добирается, зеленый змий пораньше валит ее с ног в буквальном смысле. Потому что это не единственная ее порция за день, хотя потихоньку становится единственным смыслом жизни. Кроме одного…
Ненависть!
Она растет, как раковая опухоль, пожирая все другие чувства и интересы. В пустоту, словно в высохшее русло реки, вливается яд, неустанно питаемый сознанием загубленной, протраченной жизни. Сознание невыносимое. Ванесса винит всех, кроме себя, ненавидит весь мир. Особенно мужа, с которым она разделена океаном уже более четверти века.
Увяли дружеские связи, канули в прошлое отшумевшие романы, она уже не помнит близких некогда мужчин и вкуса их любви. Ненависть осталась. Похоже, она ухитряется питаться объедками прежних симпатий. И еще – привязанность к сыну. Это не любовь игрока к фавориту на скачках, хотя сын был главным козырем Ванессы в войне с мужем. Это больная любовь, любовь против всего мира.
Вчера Ванесса потеряла очко в своей игре или пережила иную боль, если ей понадобилось столько спиртяги, чтобы скинуть себя в беспамятство.
Обычно она начинает ближе к вечеру. Днем не пьет. Спьяну никогда не ездит в банк. Чеки свыше определенной суммы получить может только она сама. Ванесса оговорила это в контракте с банком, опасаясь мошенничества, опасаясь безделья. По крайней мере, одно она обязана сделать. Днем Ванесса еще находит себе занятия. Дома моделей все еще ее интересуют, время от времени она посещает салон красоты (на каждый день за ее внешностью слежу я), случаются и большие выезды в свет.
Тогда Ванесса доверяется рукам профессиональных мастеров красоты и открывает вмурованный в стену сейф, где хранит драгоценности. Она долго играет ими, словно выбирает, но надевает редко, обычно носит что-нибудь менее ценное или совершенные копии самых любимых украшений.