Бар «Безнадега»
Шрифт:
– С какого?
– С синего, Дашка, - улыбаюсь. – Ты не расслабляешься. Может, тебе колыбельную спеть?
– Ага и любимого медвежонка не забудь дать, - ворчит она, снова шмыгая, на миг выпускает мою одежду из рук, потом снова цепляется. Ее нос где-то в районе груди, из него все еще идет обжигающе-горячая кровь.
– Медведя нет, есть я. Я полезнее.
– И самоувереннее.
– И неотразим…
Договорить не успеваю, потому что Дашка наконец-то расслабляется полностью. Отпускает себя полностью. Я пошатываюсь от неожиданности,
С испугом и растерянностью мне все вроде бы ясно, но вот с гневом и болью предстоит еще разобраться. Потом.
– Вот так. Ты молодец, Дашка, все сделала и делаешь правильно.
– Я же не имбицилка, - фырчит мелкая. Уверен, она плачет теперь сильнее. Не от страха, от облегчения. Уже не сжимает так крепко, не втискивается.
Ее сила ревет, дерет, толкается в меня, пробует на прочность, как будто хочет сломать, пробует вырваться, проскользнуть наружу, чтобы уничтожать и крушить, чтобы разрушать и стирать в порошок, ищет выход, щель, возможность. Но куда ей до меня? До того, что я из себя представляю?
Это как щекотка для ада, что сейчас на свободе, как игрушка. Кожу немного стягивает, едва шевелятся волосы, чуть скрипит на зубах, но и только.
Мой ад вокруг меня и Дашки, вокруг будки, вокруг площадки. Запирает и стягивает малейшие крупицы того, что может выскользнуть.
Я не вижу, но знаю, что стихает ветер, что воздух становится легче и прозрачнее, что опадает к ногам весь мусор, пропадает тишина в привычных и нормальных звуках улицы, возможно где-то чуть дальше по дому кто-то да рискнет высунуться на улицу. Какой-нибудь порядочный семьянин потащит пакет к помойке минут через десять-пятнадцать.
Дашку трясет от облегчения и усталости, от возможности выплеснуть наконец-то все то, что она так долго сдерживала. На самом деле, почти невозможно долго. Так долго, что я почти готов поверить в чудо.
– Так теперь будет всегда? – тихо спрашивает Лебедева.
– Нет. Ты просто не была готова, - отвечаю, чувствуя, как облизывается и заглатывает огромные куски кипящей, бурлящей энергии ненасытное чудовище внутри меня. Скалится, гнет спину, жмурится.
– То есть после этого я готова? – Дашка пытается отстранится, но я не даю.
– Нет, конечно, но я теперь в курсе, что ты пробудилась. Я все решу, не дергайся, мелкая.
– Ты бесишь, Зарецкий.
– И ты меня тоже, - усмехаюсь.
А сила уже не клокочет и не ревет, даже не царапает, вьется у ног. Остатки, жалкие обрывки, истерзанные и выпотрошенные мной. И прежде, чем Дашка заметит, я пробую привести себя в порядок. Получается не очень: я обожрался и мне лениво. На воле все мерзкое, гнусное и темное во мне.
И Дашка об этом знает, но все равно жмется и стискивает.
Позвоночник снова скрипит и трещит, но теперь в обратную сторону, мышцы тяжелые,
Ладно, видимо, это лучшее, на что я могу рассчитывать сейчас. Времени мало.
А поэтому я немного отстраняюсь от мелочи, обнимаю ее сбоку и тащу на свежий воздух. Лебедева щурится и жмурится, растирает глаза, поворачивает ко мне голову, чтобы что-то сказать и застывает.
Она похожа на жертву коллектора: кровь на подбородке, водолазке и местами на джинсах, лицо бледнее обычного, глаза огромные, круги под ними совсем темные, движения нервные, сбитое дыхание.
– А… Андрей… - бормочет она ошалело, разглядывая меня. Я знаю, что она видит, и знаю, о чем думает. Разубеждать не собираюсь, пока рано. Ей достаточно потрясений на сегодня и на ближайшие несколько месяцев.
– Кто бы говорил, - качаю головой. – Свои вопросы сможешь задать потом. У нас сейчас есть дела поважнее, а времени не так много.
– Только один, можно?
Она смотрит так, что мне хочется взять в руки тесак и пойти кого-нибудь прирезать почти с той же любовью к искусству, с какой делает это Кукла в своих снах. Желание настолько сильное, что приходится тряхнуть головой, чтобы его прогнать. Тишина заставляет Лебедеву отвести взгляд.
– Спрашивай, - вздыхаю. Я, пожалуй, готов к любому ее вопросу.
– Каково это? – обводит она рукой неопределенно.
Я чуть щурюсь, пытаюсь выяснить, правильно ли понял вопрос. Судя по выражению лица мелочи, правильно.
– Уши закладывает, - хмыкаю в итоге. Дашка сначала хмурится, а потом коротко смеется. И смех этот пусть и короткий, но искренний. Я рад. – Теперь моя очередь задавать вопросы.
– Спрашивай, - копирует Лебедева и интонацию, и вздох.
– Расскажи, что случилось. Что ты чувствовала, что делала, что происходило?
Дашка трет руки и опять хмурится, утыкается лбом мне в грудь. Наверняка ей не особенно хочется вспомнить о том, что произошло, но мне действительно надо знать.
– Знаешь… - начинает Лебедева сдавленно снова пряча лицо, - я действительно почти ничего не успела понять. Только вдруг дышать стало нечем, меня будто разорвало.
– Что было до этого? Что ты делала? Что происходило дома?
– Мои снов…
– Андрей, - раздается сзади голос Куклы, Дашка дергается и замолкает. Напряжена так, что снова почти звенит.
Бля…
Я поворачиваю голову к раздражающей бабе, смотрю на нее через плечо и бешусь. Бешусь так, как давно уже не бесился.
– Кукла, никак не могу понять, с чем именно у тебя беда: с мозгами, слухом или инстинктом самосохранения? – выходит приглушенным рычанием. – Серьезно, что с тобой не так?