Бар «Безнадега»
Шрифт:
Только почему Сэм не рассказал? Или это не его великий, сука, замысел?
Я все-таки поднимаю тело, встаю следом сам. Нести труп придется осторожно, я боюсь лишний раз сомкнуть пальцы, чтобы не сломать тонкие кости.
Ховринка, само собой, не помогает.
– Уходим, - приходится орать, чтобы перекричать низкий, выскребающий кишки гул, приходится отгораживаться крыльями от взбесившийся Амбреллы. Она теперь везде, то, что ее составляет, везде. Глянцевая, черная муть дрожит надо мной, подо мной и вокруг, как будто я в чертовом бассейне из нефти. Тянет ко мне щупальца и жгуты, бьется о мой ад с диким воем и скрежетом,
Остальные примерно в таком же положении. Пыли приходится сложнее всего – он намного слабее нас. Дрянь касается его тела, стискивает ноги до колена, пробует пробиться выше, чтобы залезть через рот, нос и глаза в него.
Я вскидываю руку, расчищая нам проход, за шкирку выдергиваю мужика из жижи и толкаю к Санычу.
– Ярослав, понесешь тело, я прикрою, - снова ору и передаю Алину кивнувшему Гаду. Сзади грохот и вой такой силы, что на несколько секунд закладывает уши. Северный подвал крошится и рушится, вспучивается под ногами бетон.
– Бегом, - кричит Саныч. И нам действительно приходится бежать. Давит мне на спину сраная Амбрелла.
Надо забрать остальных, надо добраться до Эли.
Глава 21
Элисте Громова
Их много. Истерзанных, искалеченных, выпитых Ховринкой душ, потерявших самих себя. В каждой частица Амбреллы, ее гнилая суть.
Ковалевский заметно нервничает, крутит башкой, когда первые просачиваются сквозь стены, вырастают из пола. Прозрачные руки пробуют коснуться, дернуть, толкнуть. Они бормочут что-то себе под нос, и их голоса сливаются в шелестящий гомон, так перебирают гальку на пляже волны океана.
Мне сложно себя сдерживать, хочется броситься сразу на всех, рычание, громкое и низкое, рвется сквозь сомкнутые губы.
Я стою у самого входа в коридор, который запечатал за моей спиной Пыль, и готовлюсь убивать и проглатывать души. Зудит комаром на задворках сознания мысль о том, что в этом будет мало приятного, что, скорее всего, мне придется пересиливать себя, заставлять пса.
Но я отгоняю ее и концентрируюсь на происходящем, опускаясь на пол. Корежит и выламывает скелет, сознание проваливается, кутается в спасительную серую пелену. Я отмечаю краем глаза, как на серых бетонных стенах под потолком появляются темные потеки, будто где-то прорвало трубу. С той только разницей, что эти капли густые и вязкие, уверена, что липкие, как смола.
– Не давай этому коснуться тебя, - успеваю прохрипеть Ковалевскому прежде, чем полностью сосредоточиться на душах.
Их и правда очень много.
Они ринулись все разом, как будто получили сигнал. Хотя, черт его знает, может и получили. Набросились удушающей зловонной массой, не среагировав ни на предупреждающее рычание, ни на клацанье челюстей.
Что ж, банкет объявляю открытым.
Пес бросился наперерез. В сером ничто не осталось ни стен, ни потолка, только зависшие капли и потеки слизи в воздухе, только пепельно-сизые души, с вкраплениями Ховринки. Они на вкус совершенно мерзкие, как я и предполагала. Челюсти смыкаются на первой попавшейся, разрывают легко, как будто это не душа, а лист пергамента – души еще никогда не поддавались моим клыкам с такой легкостью – и пасть тут же наполняется совершенно невыносимым
Вою, потому что это действительно мерзко, жмурюсь и кривлюсь и снова бросаюсь наперерез. Что-то вонзается в бок, кто-то наваливается сверху. Я взбрыкиваю всем телом, мерцаю ближе ко входу.
Нельзя позволить им добраться до него, при должном усилии души сумеют взломать печать. Мне непривычно и необычно быть в роли загнанного, а не загоняющего, в роли охранника, а не атакующего, поэтому в первые мгновения я теряюсь.
Что-то снова впивается в тело, меня придавливает к полу.
Я изворачиваюсь, выгибаюсь, снова мерцаю, чтобы в следующий миг вцепиться в другую душу, заглотить ее одним махом, втянуть в себя, как воздух, потом еще одну и следующую.
У них нет страха, не осталось этого чувства как такового, вообще не осталось чувств, памяти, сознания. Я впервые такое вижу, ощущаю и впервые сама испытываю что-то слишком похожее на страх. Но все-таки это души, и поэтому я вою.
Задираю морду кверху и вою в серую пустоту. Вой прокатывается эхом, гулом и грохотом. И они теряются, застывают на миг, дрожат рябью по бесцветным телам.
И пока они вслушиваются в сбивчивое гулкое эхо, я успеваю сожрать еще нескольких, просто открыть пасть и проглотить, они даже сопротивляться не пробуют, не борются, не бегут, не отталкивают, словно ждут.
Эхо стихает, и души, выдернутые из тумана, очнувшиеся от зова смерти, обещающей долгожданное освобождение и забытье, снова лезут на меня. Никакого чувства самосохранения. Им не нужно много пространства, внутри прозрачного тела девочки-подростка в темной толстовке я вижу испещренное морщинами лицо старухи с запавшими глазами и ниточкой рта, в уголках бледных, нелепо растянутых в гримасе боли губ запекшаяся розоватая слюна. Момент смерти у обеих явно не был приятным. Из шеи девчонки торчит горлышко пивной бутылки. Старуха умерла гораздо позже подростка, поэтому ее тело не такое прозрачное и не такое истлевшее. Ее душа сильнее, все еще сохранила остатки… чего-то… Кажется сейчас, что безумия, потому что взгляд у нее стеклянный.
Я проглатываю их обеих и снова кривлюсь и скребу лапами. К этому вкусу невозможно привыкнуть. Кислый, острый, прогорклый, хуже стухшей печенки, политой касторкой. Поворачиваюсь, чтобы сомкнуть челюсти на горле бросившегося сбоку мужика, но не успеваю, что-то острое и длинное впивается справа в шею, ощущение будто меня проткнуло насквозь. Но больно лишь короткий миг, я отскакиваю, врезаюсь в мужика, ощущаю, как на морду что-то капает. Та самая вязкая липкая муть. Она шипит на шерсти, впивается в плоть, разъедает, выталкивая из глотки жалкий скулеж.
Я трясу мордой, пытаюсь сбросить капли лапами, но только размазываю липкую муть, делаю хуже.
Где, мать его, светлый?
Ответ на мой вопрос я получаю тут же, и это бесит. Ковалевский пытается… не знаю, драться с Амбреллой? Хватает щупальца и сгустки, которые тянутся к нему, и пробует их… раздавить…
К черту. Сейчас тратить на него время некогда, души наседают всей толпой, зажимают, стискивают за те несколько секунд, что я трачу на Ховринку. И приходится выбирать, приходится решать, что делать.