Бар «Безнадега»
Шрифт:
– Я почти уверена, что нет, - отвечает Лис.
Ага. А я почти доволен таким ответом. Эта самая разница в «почти» и держит сейчас мои кишки намотанным на костлявый кулак.
– Хреновый ответ, детка, - кривлю губы. Мне до зуда, до рыка хочется услышать причину, по которой она просит эти пару дней. Я люблю… нет, мне надо все контролировать, я так живу, я так дышу, это моя почва под ногами даже в геенне огненной.
– «Детка», Зарецкий? Серьезно? – Лис на миг возвращается, и я с наслаждением вслушиваюсь
– Я разговариваю с тобой так, как ты себя ведешь, - пожимаю плечами, нахожу наконец-то силы отлепиться от двери и выйти на улицу. Само собой, там ничего не изменилось, и серому небу насрать на то, что творится под его сводами.
– Признаю, - тут же сдувается Эли, и не понятно, то ли я ощущаю теперь разочарование, то ли облегчение, - дура.
Сырость и ветер пробираются под куртку, путаются в волосах, оседают водяным паром на коже, треплют бумаги, зажатые под мышкой. А я пытаюсь оставить себе хотя бы одну лазейку. Мы с Лис ни о чем не договаривалась, мы с ней не как я с Дашкой, но врать я не буду.
– Пообещай мне, Лис, если что-то случится… какой-то намек, шепот, предчувствие, что угодно, ты звонишь мне. Если за эти гребаные два дня чт…
Она смеется. Хорошо смеется, тихо, тягуче, посылая мурашки по моей коже.
И мне хочется ругаться матом все то время, пока из трубки льется смех Элисте.
– Я обещаю.
Хорошо. Это хорошо.
Воздух с шумом вырывается из легких, я оглядываюсь на дом Куклы. Зависаю на несколько секунд, рассматривая кухонное окно, в котором маячит светлый.
– Можно я набью Ковалевскому лицо? – спрашиваю, скалясь. Вопрос обоснован: мне неплохо бы спустить пар и напряжение последних нескольких минут, а Ковалевский рядом, да еще и пялится.
– Зачем? – звучит удивленное вместо ответа.
– То есть если я дам тебе причину, ты мне разрешишь? Любая подойдет?
– Аарон, - мне кажется, что я вижу, как Лис качает головой, - подойдет только реальная причина. За что ты хочешь набить ему морду и почему спрашиваешь об этом у меня?
– Надо стравить напряжение, я перенервничал. А у тебя… он вроде как твой щенок, собак без разрешения хозяев не дрессируют, - пожимаю плечами, все еще рассматривая силуэт в окне.
– Перенервничал? Ты знаешь, что такое «перенервничать», Аарон? – спрашивает Лис снова насмешливо, полностью игнорируя вторую часть фразы, и я чувствую себя отчего-то дураком.
– Лис, ты за последние несколько минут будто обмазала меня кровью, исполосовала грудную клетку и швырнула акулам.
– У тебя слишком богатая фантазия, Аарон. Оставь светлого в покое, он живет и думает как может.
– Видишь, я как раз и хочу сделать так, чтобы в следующий раз у него получилось лучше, - я вполне искренен в своих желаниях.
Я опускаю голову и отворачиваюсь.
Пора валить отсюда, если Эли ушла, Дашка дома одна. И ей явно не стоит оставаться одной.
– Ты знаешь, что он все еще не перегорел, Эли? – продолжаю, вышагивая по тротуару, почти не замечая, в какую именно сторону двигаюсь. Однохерственно, в общем-то, когда умеешь мерцать.
– Догадываюсь. Но… - она замолкает на миг, а потом снова продолжает, - как ты сам только что сказал, ему нужно перегореть. Не дразни Ковалевского, он быстрее остынет.
– Считаешь? Ты для него как конфетка в витрине закрытого магазина сладостей.
– Может, - звучит безразлично.
– Вот только у него в кармане лежит та, ради которой не надо рисковать: вламываться в магазин, разбираться с хозяином, если поймают, даже платить не надо, - и после паузы, прежде, чем я успеваю отреагировать: - Фу, Зарецкий, какая пошлятина! – хохочет громко.
– Зато правда, - усмехаюсь.
– Правда не может быть пошлой, какой угодно, чаще все-таки болезненной, но не пошлой, Аарон.
– М-м-м, тебя тянет на философию, Эли?
– Меня тянет курить, - фыркает она. – И мне надо идти.
– Ты позвонишь? – не хочу ее отпускать, трубку класть не хочу, ушедшее было мерзкое чувство снова вернулось куда-то на задворки, просочилось под корку.
– Не знаю, - отвечает Лис честно. – Возможно.
– Уже что-то, да? – спрашиваю едва слышно.
– Да, - соглашается легко и отключается, а я еще какое-то время держу пустой без ее голоса пластик у уха.
Что ж так тащит-то?
Трясу башкой, чтобы прочистить мозги, и наконец-то осмысленно осматриваюсь. Слева торцом такой же дом, как и у Куклы, и проезжая часть, чуть дальше по моей стороне какой-то продуктовый, чья парковка забита тачками, еще правее и вглубь – мусорные баки и черный вход, возле которого разгружается машина, мне виден только нос.
Ну и отлично.
Я мерцаю максимально быстро, пока никого нет, стараясь не привлекать лишнего внимания, открываю глаза на крыльце собственного дома и вхожу внутрь.
Лебедева сидит на диване вместе с котом, что-то ему втолковывает.
– Эли ушла, Аарон, - говорит она мне не глядя, стоит появится. И почти без пауз, но уже другим тоном, тоном из серии «какой-же-ты-идиот», добавляет: - Что ты натворил?
– Я знаю. И я ничего не делал, - развожу руками, стараясь удержать в правой стопку бумаг.
Взгляд Лебедевой, брошенный на меня, мог бы убить презрением.
– Это ты так думаешь. Но раз ты знаешь, Лис, наверное, все-таки тебе позвонила. Она обещала.