Бар «Безнадега»

Вольная Мира

– Они обвинили меня в колдовстве, они держали меня две недели в каменном мешке, обрили, клеймили, требовали покаяться. Кто-то видел нас в ночь Самайна у реки, кто-то видел, как ты мерцал, тебя приняли за Сатану, Зарецкий. Меня за ведьму, отдавшуюся зверю. Меня сожгли на костре, Аарон. Через огонь Он даровал мне гребаное прощение! – Эли вздрагивает от своего же приглушенного рыка, и ее ад вспарывает бетон крыши, как будто это песок.

Я не понимаю, как оказываюсь на ногах возле Громовой. Обнимаю ее, притягиваю к себе, шепчу на ухо.

– Я правда не помню тебя, Лис.

Я помню только травника, мужчину. Я помню, как смотрел на его костер, я помню, как он горел перед ратушей, перед толпой… Я…

– Знаю… Уже знаю, - вздыхает она, и волна дрожи бежит по замершему в моих руках телу. – Думаю, что ты помнишь не так, по Его воле, думаю, что, наверное, это правильно.

– Элисте…

– Меня звали Кемина, Аарон. И в первый раз ты пришел ко мне, когда я была у той гребаной реки. Ты ненавидел меня, Аарон. Ты ненавидел сам факт моего существования… И хотел. Возможно, сам не понимал. И я не понимала, - она съеживается, сутулится, крепче обхватывает себя руками, втягивает голову в плечи.
– Ты был красивым, упрямым и умным, ты был непонятным. И таким убежденным в своих словах, так яростно отстаивал свою веру. Ты спорил со мной до хрипоты.

– Я не ненавидел, я не понимал, почему… - я закрываю глаза, сглатываю, тормошу собственную память, очевидно, неправильную, но… - я пытался понять, почему Он направил меня к тебе, я хотел разобраться, я был зол… Он… Ты будила во мне все самое темное и страшное, все самое отвратительное, все то, с чем я должен был бороться, ты вытащила это из меня.

– Ты говорил, что я все равно приду к тебе, ты знал, чем все закончится, говорил, что я буду твоей, что у меня не получится от тебя сбежать. И, знаешь, ведь действительно не получилось, - Лис усмехается невесело, передергивает плечами.

– Что?

– Ты пришел ко мне однажды совсем другим. Пришел, как приходил до этого, Аарон. Все у той же реки, вот только… в тот раз ты не говорил о прощении, о Нем, о том, что я должна отречься. И злости в тебе не было. С этого все началось… А в ночь Самайна первый шаг сделала я. Сама поцеловала, сама…

– Тебя забрали….

– Через два дня, Зарецкий. Потом сожгли. И теперь я помню, как лизали тело языки пламени. Кусали за лодыжки, бедра, живот и руки. Я помню, как плавилась моя кожа, как ломало кости, как все натягивалось и рвалось. Я не уверена, от чего умерла: из-за боли, из-за того что задохнулась, или потому что сердце не выдержало. Но я уверена, что … Уверена, что этот костер… Он… прощал меня за любовь к тебе. Поэтому нас кто-то увидел, поэтому за мной пришли, поэтому я оказалась там, да? Скажи мне, Аарон, за любовь к тебе?

– Я не знаю, Эли… Как не знал тогда, я не знаю и сейчас.

– Думаю, что не знаешь, - вздыхает она.

– Ты ушла… потому что боишься меня? – слова выходят хриплым лаем. Я стискиваю Лис, прижимаю к себе крепче, ощущая, как каменеет каждая мышца в теле.

– Ты иногда несешь полный бред, Зарецкий, - фыркает Громова, накрывая руки, сцепленные в замок на ее талии, своими. – И снова меня с кем-то путаешь. Тебе, что, всю твою долгую и унылую жизнь попадались одни истерички?

–

Громова… - я встряхиваю ее немного, трусь щекой о ее. – Почему ты свалила?

– А ты подумай, что творилось у меня в голове, Зарецкий. Я знаю себя как Элисте, как собирателя, как… себя… И в один миг, по щелчку пальцев, просто потому, что собака стала сильнее, все меняется. Реальность, та, которую я знала, та, к которой я привыкла, осыпалась осколками к ногам. Я… К тому же… воспоминания вернулись не все… По крайней мере, не сразу. Клочками и обрывками, как разорванная фотография. Я боялась, что сорвусь в истерику, я боялась, что могу навредить Дашке. Ты же чувствуешь? – скорее утверждает, чем спрашивает.

– Да. Тебя… ты везде здесь.

– Было хуже, - вздыхает Лис. – Из-за вмешательства Сэма пес теперь очень сильный, было в тысячу раз хуже. Я могла сорвать Дашкины блоки. Ну и… я хотела понять, почему вспомнила именно сейчас, и хотела вспомнить все.

– Поняла?

– Попыталась. Сэм сказал, что все из-за тебя.

И в голове тут же всплывают слова падшего: «не давай ей вспомнить». Самаэль пытался предупредить, Самаэль полагал…

– Сэм считал, - не дает додумать мысль Лис, - возможно, все еще так считает, что я сбегу от тебя на край света, и ты все-таки уничтожишь мир.

– Он – трепло, - рычу, чувствуя, как немного отпускает голову, как слабее становится давление. – О чем еще он растрепал?

– О реках крови, трупах и твоей ярости, Аарон. Теперь, по крайней мере, я понимаю, почему меня швырнуло в тебя, почему меня ломает, откуда весь этот… - она взмахивает неопределенно рукой, - все то, что между нами. Почему оно… такое…

– Если ты сейчас скажешь, что это неотработанный гештальт, я тебя придушу, - качаю головой.

– Катись в ад, Зарецкий, - фыркает Лис. – Меня весь день таскало по битому стеклу…

Я разворачиваю Элисте лицом к себе, а она не прекращает тараторить.

– …не для того, чтобы ты сейчас…

– Я дурак, я понял, - соглашаюсь, прерывая Громову. На самом деле, мне все равно, почему и из-за чего. Я все еще не до конца понимаю, принимаю то, о чем она говорит. Возможно, я приму потом, скорее всего, ярость проснется снова, возможно, я буду жрать себя не один день. Но сейчас мне по хер.

Мне настолько удивительно по хер, что почти не верится. А еще страшно. Странный иррациональный страх, завязанный на долбанном «бы». Лис могла бы уйти, Лис, действительно, как тысячи миллионы других могла бы бояться меня, винить, ненавидеть, проклинать. Но она тут, в моих руках, все еще со мной.

И между нами явно что-то большее, чем просто воспоминания, прошлые жизни и время.

Я целую ее.

Вжимаю в себя и целую, отмечаю краем сознания, что за спиной раскрываются крылья, понимаю, что нам лучше бы убраться с крыши, но…

Сегодня я мог все просрать. Снова, если то, о чем она говорит, правда. Но не просрал, потому что Лис – это Лис, моя девочка из Изумрудного города. Поэтому…

Пошло оно все к черту.

Глава 19