Бар «Безнадега»
Шрифт:
– Извини, что опоздала, - качаю головой, - я достану его.
– Первенец, - кивает Игорь, - медный… - пробует показать на что-то, но может оторвать от бетона лишь кисть, успевает оторвать лишь кисть.
И после почти мгновенно растворяется. А я еще какое-то время смотрю на то место, где он только что был. Хорошо, на самом деле, что ушел, что не стал заложником Ховринки. Это единственное, что хоть как-то радует. Все остальное бесит. Очень. Бесит.
Я возвращаю взгляд к… телу Игоря, поднимаюсь рывком на ноги. Оно слабо теперь, я тоже слаба, но еще зла.
Снова нечто скрежещет и лязгает в горле мертвого тела, вокруг слишком много мух. Что-то хлюпает едва слышно, когда я делаю еще один шаг.
Личинка… как и у него внутри. Чертова мерзкая личинка.
– Кто ты, мать твою, такой?
– Ты знаешь, знаешь лучше многих, - он стоит какое-то время неподвижно, а потом тело Игоря начинает дрожать, трястись так сильно, что он почти подпрыгивает на месте. Кожа темнеет и скукоживается, морщится, собирается уродливыми складками на лбу и щеках. Большими, жирными складками.
Тварь задирает голову к небу и разжимает челюсти.
Первые мгновения я не вижу почти ничего кроме мух, вырывающихся из его рта. Из-за роя не видно неба, кажется, что нет ни одного просвета. Можно разглядеть только начавшее сдуваться тело бывшего смотрителя. Руки, ноги, туловище, даже голова. Все будто скукоживается, сжимается, кажется, что целую вечность, хотя проходит лишь несколько мгновений. Мухи вьются, сбиваются в кучу, кружат вокруг: вверху, внизу, со всех сторон. Гул все громче и громче, кажется, что все злее и злее.
А я смотрю на тело. Не могу перестать.
Вижу, как рой начинает иссякать. Черный жужжащий поток становится все меньше и меньше, раздувающиеся до этого щеки на сморщенном, испещренным теперь трещинами, окровавленном лице, опадают вваливаются внутрь.
А потом раздается треск, громкий, почему-то влажный крак.
В следующий миг тело Игоря, словно пустой мешок разорванный на двое, падает на пол, выплескивает к моим ногам внутренности и личинок. Кровь заполняет трещины и выбоины крыши, брызгает на мою обувь и джинсы. В этом месиве получается различить лишь съежившееся, будто сгнившее или наполовину съеденное, сердце и кишки. Остальное – трудноопределимо, просто плоть, куски мяса. Сердце лежит у моей левой ноги.
И жужжание сейчас настолько громкое, что мне хочется зажать уши руками, но я не шевелюсь. Рассматриваю то, что осталось от тела бывшего смотрителя, не могу перестать.
– Элисте! – доносится крик снизу, выдергивая из оцепенения. Громкий крик. И только с этим криком я полностью возвращаюсь в реальность, смотрю на уплотняющийся, собирающийся в подобие человеческой фигуры рой перед собой, осознаю ветер и другие звуки, с трудом пробивающиеся сквозь жужжание. Понимаю, что в заднем кармане джинсов вибрирует телефон, слышу топот ног по лестницам пустого здания, а еще понимаю, что я на самом краю крыши. Что чертов рой вокруг меня все еще слишком плотный. А фигура все яснее и яснее, все больше напоминает человеческое тело.
Меня толкает в спину, прямо в это, вниз. И я не успеваю ничего сделать.
Мерцать поздно. Мне
– Будет больно, - успеваю я услышать прежде, чем рой чертовых мух и ветер поглотят все звуки.
Урод оказался прав.
Мне действительно было больно.
Глава 16
Аарон Зарецкий
– Ты не имеешь права! – визжит Мизуки. И кажется, что ее визг будит в остальном курятнике смелость и значительно притупляет чувство самосохранения. Гул за столиками усиливается, возмущенных восклицаний становится больше. – Ты не имеешь права вмешиваться в дела ковенов! – я визг игнорирую, а Данеш – верховная восточных – бросает в сторону японской ведьмы колючий, недовольный взгляд.
Данеш такая старая, что кажется, видела динозавров во плоти, кажется, что появилась раньше их. Она опирается на трость, сжимая в сухих, пораженных артритом узловатых пальцах рукоятку с головой волка. Трость поблескивает металлом, горят сапфировые глаза наконечника так же ярко, как горели когда-то давно глаза самой Данеш. Она в темно-синем камзоле, с пучком седых волос и лицом, испещренным морщинами. И, пожалуй, она единственная здесь, кто не вызывает во мне чувство гадливости. Казашка всегда умела держать лицо.
Возможно… нет, скорее всего, я предвзят, но делать с этим ничего не собираюсь.
Есть, правда, еще та самая северная ведьма, которая так настоятельно требовала со мной встречи у Вэла вчера. Молодая и, в отличие от Данеш, полная сил, а еще тихая.
– Шелкопряд, - поднимается на ноги западная верховная, перекидывая за спину толстую косу, - полагаю, что смерть нашей северной сестры действительно тебя не касается и…
– Вэл, - поворачиваю я голову в сторону подсобки, не давая ведьме договорить, - приведи-ка нашу гостью.
И пока бармен разбирается с Андой, я все-таки решаю несколько прояснить ситуацию.
– Дамы, вы тут только для того, чтобы слушать и кивать. Большего от вас я не требую. – после того как смысл моих слов доходит до курятника, уровень шума значительно увеличивается.
– Так как все в курсе смерти Марии, думаю, не сильно удивлю вас, когда скажу, что ее возможности перешли к следующей темной, - продолжаю, игнорируя возмущение. – Полагаю, вы пробовали ее искать, полагаю, думаете о том, как перетащить девчонку к себе.
Снова гвалт и гомон.
– Замолчите, - повышает голос Данеш, ударяя тростью об пол. – Замолчите, глупые девчонки, - она смотрит мне за спину, сощурившись, и кривит губы. Ведьмы замолкают, давясь воздухом и собственным раздражением. Казашка – самая старая из них, когда-то была самой сильной. Они захлопывают рты из-за уважения, страха и понимания, что несмотря на старость, восточная все еще умеет развлекаться. И развлечения у нее своеобразные.
Данеш переводит взгляд на меня, смотрит молча несколько мгновений, сжимает и разжимает пальцы на трости, поглаживает голову волка. Хочет и боится задать вопрос.