Бар «Безнадега»
Шрифт:
И я лезу в карман, достаю мобильник и набираю номер, вслушиваюсь в телефонные гудки и окружающую относительную тишину.
А в следующий миг опускаю руку со все еще набранным номером бывшего смотрителя, чувствую, как появляются первые мурашки на шее сзади.
Я слышу тихую вибрацию откуда-то сверху. И больше не слышу ничего.
Чудесный, мать его, день!
Второй, третий, четвертый этажи.
Чем выше я поднимаюсь, тем громче жужжание. Тем отчетливее я понимаю, что телефон такие звуки издавать не
Лестничные пролеты, выбоины и сколы, мусор на ступеньках, холод по лодыжкам, подвальный запах. Возможно… Только возможно я чувствую металлический привкус на кончике языка.
Пока поднимаюсь все выше и выше, концентрируюсь не на собственных ощущениях, но на инстинктах собирателя, так и не успевших, по сути, уснуть.
Тело ломит нещадно, даже небольшие изменения приносят гораздо больше боли, чем обычно, кажется, что болит даже кровь венах. На миг, где-то между четвертым и пятым этажами, перед глазами снова появляются мерзкие черные мушки.
Но мне некогда на это отвлекаться, потому что чем выше я поднимаюсь, тем отчетливее назойливый, мерзкий звук. Зудит, нервирует, похож на скрежет иголки по стеклу, на вату на зубах.
Следов крови я не вижу, по крайней мере, следов свежей крови. Ни на ступеньках, ни на стенах, ни на лестничных пролетах.
Черт!
Я опоздала на пять минут. Что могло произойти с бывшим смотрителем за жалкие пять минут? Что могло случиться, что его телефон наверху, а его самого нет? Ховринка, конечно, не детская площадка и не сказочный замок, но… Она не настолько сильна, чтобы суметь причинить серьезный вред иному, пусть и слетевшему с катушек. Ладно, не просто слетевшему с катушек, но и вляпавшемуся в какое-то дерьмо, судя по всему.
Я зла.
Я зла так, как только может быть зол поднятый в несусветную рань, заведенный собиратель. Я зла и заведена тем, что случилось сегодня ночью. Азарт и адреналин охоты все еще кипят во мне, все еще дразнят. Мертвые ведьмы слишком быстро разбежались, слишком легко испугались, только подстегнули аппетит. Я – псина – разодрала на ошметки не больше десяти, остальных просто потрепала. И я все еще слышу сладкие, испуганные крики в ушах. И кажется, что голод, дремавший до сегодняшней ночи, никогда еще не был таким сильным и безжалостным, таким требовательным и настойчивым.
Меня почти трясет из-за того, насколько хочется отпустить себя на волю и устроить из Ховринки персональные охотничьи угодья. Здесь много душ. Гнилых, черных, опустившихся, воняющих падалью и разложением. Я слышу, как они прячутся в стенах, как возятся под полом, напоминая крыс, чувствую, как следят за моими движениями, замечаю краем глаза легкие колебания воздуха то у левого, то у правого плеча. Безумие, гнев, похоть. Такой манящий, будоражащий коктейль. Просто повернуться на едва слышный шепот, просто остановиться на мгновение,
Так.
Закончили.
Я делаю глубокий вдох, потом выдох, сжимаю челюсти до хруста. Тру виски, не сбавляя шага, продолжая подниматься по ступенькам.
«Ты моя-я-а-а-а-а»
И жар опаляет спину, толкается в груди с такой силой, что хочется одновременно рычать и кататься по полу. Простреливает позвоночник электрический разряд.
Еще один глубокий вдох и длинный выдох, еще пять ступенек за спиной и испарина на висках, несмотря на сквозняк.
В задницу послан будь.
Я скалюсь. Делаю еще несколько вдохов и еще несколько шагов, сосредотачиваюсь на том, что действительно важно. Звук – зудящий, надоедливый – все громче и громче.
Меньше минуты и я наконец-то оказываюсь на лестничной площадке пятого этажа, ныряю в проем. Осматриваюсь разочарованно. Здесь пусто, если не брать в расчет следы недавнего пребывания бомжей: сложенные из кирпичей кострища, пустые бутылки и консервные банки, шприцы, какая-то ветошь.
И в дальнем от меня конце, под окном, жужжит и мигает экраном мобильник Игоря.
Вот только… жужжание, которое я слышу, издает не бесполезный теперь кусок пластика.
Оно слишком громкое.
Невероятно громкое.
Я отключаю свой телефон и засовываю в задний карман, иду к смарту бывшего собирателя. Смотрю под ноги, внимательнее, чем до этого. Но снова не вижу крови. Не вижу ничего такого, что заставило бы меня насторожиться: все почти до омерзения стерильно.
Кроме разве что…
Того самого жужжания. Оно странно ровное и монотонное, без перерывов и пауз. Откуда-то сверху.
Поржавевшая, ободранная лестница ведет на крышу главного корпуса. Частички ржавчины опадают к ногам, когда я касаюсь перекладины. Она неприятно шершавая, колючая, кажется ненадежной.
Но это только видимость.
Я помню, как как-то извлекала труп у этой самой лестницы. Мужика повесили то ли обдолбавшиеся наркоши, то ли в конец охреневшие сатанисты. А мужик был хорошим. Сейчас редко такие встречаются: двое детей, золотые руки, честный, надежный, как скала. К Шелестовой в отель попал, потому что до последнего о своих заботился.
Я передергиваю плечами, отгоняя воспоминания, пытаюсь понять, стоит ли мерцать или лучше подняться по очередным ступенькам.
На самом деле, кого только я отсюда не забирала.
Сейчас гул немного тише, чем был у окна. Человек бы не заметил, но тварь внутри меня превосходно различает малейшие оттенки.
Так что же лучше?
Я лезу в карман, выуживаю телефон и быстро отправляю достаточно сумбурный текст Доронину, просто на всякий случай, просто чтобы подстраховаться. Еще раз пробую набрать Зарецкого, но снова натыкаюсь на автоответчик.