Bang-bang
Шрифт:
У меня нет даже альтернативы.
— Пиши отказ, Котаро. Давай закончим с этим сегодня. Я уже хочу спать. Муцуми тоже… Да и ты, наверное, устал.
Я смотрю на Юрико, стоящую за спиной Такэо ко мне лицом. Я надеюсь увидеть в ее глазах сочувствие. Я хочу увидеть там сожаление. Я хочу найти там поддержку и сострадание.
Но она полирует ногти кусочком мягкой замши. Полирует ногти кусочком замши. Полирует ногти кусочком замши…
Вместе с Муцуми они делают величайшее дело своей жизни — приводят в порядок свои ногти. Может быть, они по-своему правы.
При гарантированном отсутствии ответа на вопрос: «Зачем?» — все действия одинаково бессмысленны. И одинаково наполнены смыслом до краев.
— Подписывай, Котаро. Не думай, что ты особенный… Все умирают, ломая голову, почему так вышло.
И снова он прав. Я не особенный. Мои исключительные идеи, мои эксклюзивные желания, мои индивидуальные мечты, мои единственные и неповторимые надежды — ничто не отзовется эхом в вечности. Так же, как миллиарды чужих идей, желаний, мечтаний и надежд. Мои мозги вмиг лишатся своей индивидуальности и эксклюзивности, когда окажутся размазанными по стене.
Я постигаю смысл слова «никто».
Я чувствую запах Кролика. На этот раз он пришел за мной. Хрум-хрум! Эй, Кролик, я твоя мясная морковка…
— Ну? — Такэо подходит к столу и подталкивает ко мне стволом пистолета лист, испещренный иероглифами, и одноразовую ручку. — Давай не тяни.
— Правда, Котаро, — капризно выпячивает нижнюю губу Муцуми, — мы все устали. Подписывай быстрее…
Перед ней флакончики с лаком для ногтей. Синий, зеленый и красный. Высунув от усердия нежно-розовый кончик языка, она проводит кисточкой по ногтю большого пальца. Кисточка оставляет четкую красную полоску.
— Ты могла бы оторваться от своих поганых ногтей, когда говоришь мне это? — спрашиваю я.
— Какая разница, как я тебе это говорю? — она все-таки смотрит на меня.
— Ты сука, — говорю я. — Чокнутая сука-наркоманка.
— Что еще?
— Ты, — поворачиваюсь я к Такэо, — тоже псих. Чокнутый наемный убийца, пытающийся подвести мораль под свое дерьмовое занятие. Не очень изобретательно, кстати.
— Все сказал?
— Нет.
— Подписывай и ставь печать. Хватит болтать.
Я беру ручку и придвигаю бумагу.
В кино парень порвал бы к чертям бумажку и бросил клочки в лицо Такэо. Несколько секунд я борюсь с соблазном именно так и сделать.
Кто-то скажет, что так и надо сделать, что это сможет изменить ситуацию. Я отвечу: при отсутствии перспективы бессмертия изменяй свой хрен, парень. Истинный смысл отрицания не в возможности говорить «нет». А в отрицании самой возможности отрицания. Таким образом, абсолютное отрицание — полное отсутствие свободы. Или смерть. Смерть как отрицание бытия…
Если уж ты решил опротестовать решение Такэо, просто умри. Это и будет подлинным отрицанием того дерьма, которое он вытворяет. Так думаю я, машинально щелкая кнопкой шариковой ручки.
И все-таки инстинкт самосохранения, от которого невозможно избавиться путем экзистенциальных
— А если я пошлю тебя в задницу с этой бумагой? Как тебе перспектива пролететь с выполнением заказа? Как тебе понравится крах твоих надежд на скорое завершение карьеры наемного убийцы?
Он молча подходит к Юрико и приставляет пистолет к ее виску. Та продолжает полировать ногти кусочком замши.
— А как тебе перспектива увидеть ее мозги у себя на брюках? — спрашивает Такэо.
— Ты для этого и таскал ее с собой? Просто нужен был заложник?
— Думай, как хочешь. Только недолго. Считать до трех я тоже не буду. Еще одна глупость из фильмов… Подписывай и ставь печать.
— Почему ты не хочешь отпустить нас с Юрико после того, как я подпишу эти чертовы бумаги? Зачем тебе меня убивать?
— Ничего личного, Ито-сан. Просто контракт есть контракт. Это бизнес, и все… У меня, знаешь ли, принцип — выполнять то, за что получил деньги. И послушай, — морщится он, — не порти впечатление о себе попытками выторговать несколько лет жизни. Ты казался мне хорошим парнем, так не превращайся в подобие своего братца.
— Тогда какого черта ты тянул время? Почему сразу не пристрелил меня? — это вопрос, ответ на который я знаю. Но сейчас каждое сказанное слово — не информация, а отвоеванная у вечности секунда.
— Во-первых, бумаги не были готовы. А во-вторых, я говорил тебе уже сотню раз — я не убиваю людей. Еще один принцип. Все мои клиенты уходят из жизни добровольно.
— Ага, — говорю.
— Ты и сам видел. Я ни в кого не стрелял, ни в кого не втыкал нож. Они добровольцы, Котаро, и нечего хмыкать.
— Я тоже должен буду пустить себе пулю в лоб? Ты этого от меня ждешь?
— Нет, конечно. С тобой вышла промашка. Форс-мажорные обстоятельства, если можно так выразиться. У меня, к сожалению, не осталось времени… Так что правило придется нарушить. Впервые, кстати… Ты вообще особенный случай. Я буду о тебе вспоминать. И Муцуми будет… Правда, Муцуми?
Она кивает, полируя ноготь.
— Ох, как это лестно…
Все мы когда-нибудь умрем. Нет смысла вести себя так, будто собрался жить вечно. Если пришло время — умри, вот и все, что ты можешь сделать. Умереть можно хорошим парнем и плохим парнем. Но в конечном счете, эти понятия перестают существовать вместе с тобой. Когда прекращается мозговая деятельность проблема выбора теряет актуальность.
Если он убьет сейчас Юрико, несколько минут я побуду плохим парнем. Если подпишу бумагу, несколько минут побуду хорошим парнем. В конце концов, я буду мертвым парнем. Не хорошим, не плохим, а просто мертвым. Вне категорий добра и зла. Вне каких бы то ни было категорий.
Любое мое действие будет верным. И любое мое действие будет ошибочным. Но только до тех пор, пока я жив. В смерти мы все становимся непогрешимыми. Есть к чему стремиться…
Кончик стержня, испачканный синими чернилами, зависает в двух сантиметрах от листа бумаги. И тут Такэо, присаживаясь на край стола, говорит: