Бальзам Авиценны
Шрифт:
– Вон они, - свистящим шепотом сказал капитан тендера.
Русский и сам уже увидел появившуюся из-за корпуса корабля шлюпку: налегая на весла, гребцы быстро гнали ее к набережной. Кроме них, на скамьях сидели тот же господин, в дорожном костюме, и еще два человека, причем один был закутан в темный плащ.
– Трубу!
– взмолился Федор Андреевич, и Сулейман сунул ему в ладонь сложенную подзорную трубу.
Быстро раздвинув ее, Кутергин навел сильную оптику на шлюпку и едва сдержал возглас удивления - рядом с закутанным в черный плащ человеком сидел... Мирт, но в
– Я на берег. Прощай!
– Русский отдал трубу, одной рукой неловко обнял Сулеймана, а другой подхватил стоявший у ног саквояж и быстро сбежал по шатким сходням.
– Удачи!
– вослед ему пожелал капитан тендера.
Сначала Федором Андреевичем овладела шальная мысль немедленно напасть на выходивших из шлюпки и отбить старика. Все-таки на его стороне преимущество внезапности, но он отказался от авантюры: куда бежать со слепым старцем в незнакомом городе? Нет, лучше проследить за Миртом и его спутниками, выяснить, где они спрячут старика, а потом решать, как его освободить.
Спрятавшись за штабелем пустых бочек, Кутергин наблюдал, как шлюпка причалила к набережной и закутанного в плащ человека переправили на сушу, а потом повели к карете.
– Теодор?! Вот это встреча!
Федор Андреевич вздрогнул от неожиданности и обернулся - еще бы не вздрогнуть, когда тебя в генуэзском порту окликают на чистейшем русском языке!
– Теодор! Сколько лет!
– Широко раскинув руки для объятий, к нему шел высокий патлатый человек в бархатной блузе и широкополой шляпе. В левой руке он держал большую папку.
«Кто это?» - лихорадочно пытался вспомнить Федор Андреевич. Ба, да это же художник, осенило Кутергина при взгляде на папку в руке бархатной блузы. Кажется, они встречались в опере и в некоторых салонах - дай Бог памяти, как его зовут? И принесла же нелегкая соотечественника в самый ненужный момент.
Художник облапил Федора Андреевича и смачно облобызал в обе щеки, обдав крепким ароматом перегара. Теперь стала ясна причина его бурной радости.
– Путешествуешь?
– Живописец поглядел на саквояж в руке Кутергина. И, не дожидаясь ответа, продолжил: - Здесь Мекка! Брось все, пойдем в кофейню к Луиджи. Я покажу тебе такие типажи, что ты ахнешь! Ты только что с корабля? Не волнуйся, вино и стол везде довольно приличные и не слишком дороги. А солнце, а женщины, а старинные развалины!
«Раздольский», - наконец вспомнил фамилию художника Федор Андреевич, но имя и отчество живописна напрочь вышибло из головы. Да и знакомство-то у них весьма шапочное, но за границей русский русскому роднее кровного брата, особенно если один русский сильно во хмелю. Кажется, Раздольскнй состоит в связи с какой-то графиней или княгиней и та обещалась ему помочь с поездкой в Италию - эти сплетни Кутергин слышал перед отъездом из Петербурга. Значит, обещание выполнили? В сущности, живописец - безобидный и добрый малый, и в другое время капитан даже обрадовался бы, встретив его на чужбине, но не сейчас: те, за кем он следил, уже сели в карету, - и кучер начал разворачивать лошадей. Офицер надеялся еще успеть поймать извозчика
– Теодор!
– Извини, мне сейчас недосуг.
– Федор Андреевич вежливо, но твердо высвободился из цепких пальцев художника.
– Встретимся вечером, у Луиджи. Прощай!
– Но...
Не слушая его. капитан юркнул за штабель пустых бочек, пробежал вдоль него и оказался в каком-то переулочке. И тут же увидел свободного извозчика. Прыгнув в коляску, он приказал:
– Поезжайте за каретой!
Благо, пригодились некоторые познания в итальянском, которые он получил, интересуясь оперным искусством. Однако возница сразу признал в нем иностранца.
– Синьор! Вы впервые в нашем прекрасном городе? Я буду вашим чичероне.
– Поезжайте за каретой!
– настойчиво повторил капитан. Если сразу не остановить экспансивного южанина, желавшего заработать лишнюю монетку, след Мирта и слепого шейха будет навсегда потерян: карета уже развернулась и покатила прочь от набережной. И тут Федор Андреевич догадался, как заставить извозчика замолчать и стать послушным.
– Дам золотой!
– О, синьор! Я понимаю, дело касается женщины!
– Свистнул кнут, и запряженная в пролетку кобылка рванула с неожиданной резвостью.
Кутергин откинулся на потертую спинку сиденья и поставил саквояж на колени: пожалуй, не стоит разубеждать извозчика - пусть думает что хочет, лишь бы не упустил карету...
Оставшись один, Раздольский недоуменно пожал плечами: что это стряслось с таким обходительным и неизменно любезным Теодором? Отчего он не захотел пойти к Луиджи? Но, может быть, он все-таки придет в кофейню вечером?
Зажав папку под мышкой, художник достал из кармана брюк фляжку с виноградной водкой - вино тут удивительно дешево и прекрасно помогает переносить жару.
Неожиданно чужая рука сжала его запястье и заставила оторваться от фляги. Раздольский поперхнулся и сквозь набежавшие на глаза слезы увидел рядом двух крепких молодых людей, одетых с дешевой щеголеватостью завсегдатаев портовых кварталов.
– Извините, синьор, - не выпуская руки живописца, с холодной вежливостью поинтересовался первый.
– С кем это вы беседовали?
– С приятелем, - сердито буркнул Раздольский и вырвал руку.
Он был рослым, сильным мужчиной и умел постоять за себя. Видимо, в намерения незнакомых итальянцев не входило обострение отношений, поэтому второй парень немного оттеснил товарища и миролюбиво сказал:
– Извините, синьор. Не могли бы вы назвать нам его имя?
– Теодор, обычно я называл его капитан Теодор. Но зачем он вам?
– Ваш друг моряк?
– широко улыбнулся первый парень.
– По-моему, нет. Мы часто виделись в опере.
– Пользуясь свободой рук, Раздольский вновь приложился к фляжке, лихорадочно соображая, чего хотят от него эти странные люди?
– В опере?
– удивился второй.
– Простите, нам показалось, что это наш давний знакомый, моряк.
– Вы ошиблись, - заверил их художник.
– Да, мы встречались в итальянской опере, но это было в России, в Санкт-Петербурге. Позвольте пройти!