Балаустион
Шрифт:
Галиарту было немного жаль старого вояку, который, верно, немногое знал о деяниях племянников, иначе поостерегся бы придти на собрание. Вместе с тем сын наварха испытывал острую мстительную радость. Так вам, самоуверенные повелители города, так вам, негодяи! Хлебните досыта унижения и горя — за Тисамена и Энета, за Корониду с Софиллой, и за старого царя Павсания — за все черные дела ваши! Берегитесь теперь лютого гнева врагов ваших и озлобленного народа гоплитов.
Лакедемонян, которые пробудились и жаждали возмездия. Из толпы послышались громкие крики:
— Долой Агиадов!
— Смерть иноземцам!
— За Эврипонтидов, в мечи врагов
— Идем ко дворцу Агесилая!
— На Персику! В Эврот ахеян, в огонь римлянина!
Над головами тут и там заблестели подъятые мечи. Впрочем, пришедших вооруженными было немного. Дабы исправить эту ошибку, слуги и младшие сыновья, повинуясь отцам семейств, бросились, пробивая себе дорогу в давке, прочь с площади — домой, за оружием. Другие, более нетерпеливые, принялись крушить окружавшие агору оружейные лавки и выламывать железные прутья из ограды Герусии.
Как будто кисть жестокого Бога мазнула по головам тысяч собравшихся спартанцев — в какой-то неуловимый миг множество различных и относительно здравомыслящих людей превратилось в одно огромное, неповоротливое, одержимое стихийной страстью разрушения существо. Не слушая более маленького человечка, своими безрассудным красноречием и яростью породившим его, чудовище обратило тысячи налитых злобой глаз к угловатой громаде стоявшего неподалеку дворца иноземцев и неуклюже поползло к этому логову врагов. Чудовище жаждало крови.
«Эврипонтида речью возбужденные, двинулись лакедемоняне к дворцу Персике, в коем издревле официальные послы и иноземные гости Спарты останавливались. Велика была ярость народа, и многочисленному посольству ахейскому, равно как послам римскому и македонскому грозила участь злая. Однако Священная Мора, охранять иноземцев приставленная, не дрогнула. Мужественным стратегом Деркеллидом ведомый, стал отряд у ворот и у ограды, Персику окружавшей. Толпы вожди закричали, чтобы воины, если они настоящие лакедемоняне, освободили проход, и допустили граждан Спарты расправиться с врагами ее. Деркеллид из рода Аристона, Священной Моры предводитель, отвечал так: „Коли хотите вы крови иноземцев, разбавьте ее кровью сограждан и своей. Мы же, клятве своей верны, будем стоять“. И лакедемоняне, видя среди защитников Персики братьев и отцов своих, отступились.
Другая часть воспламененного люда направилась ко дворцу Агиадов, его цитаделью предательства почитая. Здесь толпе, водительствуемой эфором Полемократом, а также соратниками Пирра Эврипонтида Лихом, сыном Эолая, и Фениксом, сыном Термолая, противостоял царский отряд Трехсот. Эврилеонт, Отряда славный военачальник, номаргов повел самолично и оттеснил граждан, большинство коих были неоружны, от ворот. Спартанцы требовали, чтобы царь Агесилай вышел к ним и ответил на обвинения, но услышаны деспотом не были».
— Кого защищаешь ты, закосеневший в муштре солдафон, безумный слепец? Человек, которому ты присягал — изолгавшийся и бессильный злодей, подлый выродок известного своими преступлениями отца. Эти люди извратили сами основы государства Лакедемонского, предали его иноземцам, привели город к чудовищному моральному упадку!
Верховный жрец, поднятый на плечи окружавшими его людьми, вещал истово, как на проповеди. Лицо Скифа раскраснелось от возбуждения, волосы растрепались, изо рта летели брызги слюны. Номарги медленно наступали, и толпа, теснимая стеной вороненых щитов и безукоризненным рядом копейных острий, подавалась — нехотя, упираясь и злобно ворча. Вознесенный над головами эфор
— Грянул час Балаустиона, цветка крови! Разве не зришь ты, что дрогнули плотины, открылись врата и воды стихии низринулись в одурманенную скрытым пороком и ложным покоем долину? Разве не слышишь ты гласа богов, возвещающих о конце старого века? Разве не тревожит твоего носа непереносимое зловоние — то гниют трупы врагов Освободителя. Ты тоже желаешь быть пожран червями, Эврилеонт?
— Совсем спятил старый бормотун, клянусь богами, — пробормотал под нос, облизав внезапно пересохшие губы, гиппагрет. Передернув плечами, чтобы прогнать мурашки, пробежавшие по плечам сотней холодных лап, добавил, уже громко:
— Первая линия, двойной шаг! Эноматии четвертая и седьмая — на фланги, держать строй. При сопротивлении — колоть без жалости. Чтобы через четверть часа и духу этих бунтовщиков на площади не было!
Усилием воли гиппагрет заставил себя перестать воспринимать распевное волхование Полемократа, но тут же его слуха достиг другой голос — молодой и исполненный угрозы. Высокий молодой муж с костистым худым лицом, украшенным загнутым вниз носом-клювом, громко прокричал, потрясая кулаком:
— Мы уйдем ненадолго, Эврилеонт, и вернемся с оружием. Проклятым Агиадам не удастся отсидеться за вашими спинами.
Толпа вторила тысячеголосым кровожадным рыком.
Старый воин сжал тяжелые челюсти и обеспокоено покачал головой — что происходит в этом городе? Какие бесы вселились в законопослушных и дисциплинированных спартанских граждан?
«Неудачи сии не укротили, а скорее усилили ярость граждан, и бросились они по городу, нападая там, где не могли встретить крепкой обороны. Одним из первых был убит эфор Гиперид. Наемные охранники его разбежались пред грозным ликом людской стихии, подступившей к Красному дворцу. Ворота эврипонтидам открыли собственные рабыни эфора, и они же, как утверждают многие, забили своего хозяина плетьми. Красный Дворец подожжен был и сгорел дотла, и целые сутки доносился из-под дымящихся руин крик пленников Гиперида, погребенных заживо в подземельях дворца».
Даже сквозь толстые стены особняка доносился гул разъяренной толпы и грохот раскачиваемых сотней рук ворот.
— Скорее, мой дорожный плащ, из тех, что попроще, и шляпу, — бросил Гиперид, не оборачиваясь, явившимся на зов управляющему и его сыну. Дрожащие пальцы эфора шарили в шкатулке, перекладывая остатки камней в кожаный кошель. — Ты, Хилон, беги на конюшню и приготовь лошадей.
Плечистый Хилон не пошевелил и бровью. Сверху вниз глянув на отца, чей рубец на месте уха налился алым от прилившей крови, парень шагнул вперед, молча схватил эфора за шею и повалил на колени.
— И-и-и! — тонко завизжал Змей, корчась в могучих руках. — Измена! На помощь!
Некому было ответить на этот призыв — критские охранники эфора (лакедемонянам он не доверял), подтверждая дурную славу своего племени, послушали доброго совета уносить ноги.
Хилон рывком развернул олигарха лицом к отцу. Управляющий взглянул в лицо своему мучителю скорбными глазами, помедлил, наслаждаясь его ужасом, затем шагнул к двери и резко распахнул ее. На пороге с лицом богини Мщения стояла Зилла.