Балаустион
Шрифт:
— Да, новость действительно приятная, — теперь улыбнулся и Леонтиск. — Ты не представляешь, как я испугался, когда этот урод поднес нож к моему хрену. Хотя до этого у меня почти получалось быть героем. Кхм, будь добр, подай воду.
Галиарт протянул другу кувшин с водой и продолжал:
— Жаль, что не все новости такие добрые.
— Э? — Леонтиск оторвал край кувшина от губ, вода стекала у него по подбородку.
— Эфоры оправдали педонома Пакида, что засек до смерти одного из «волчат», и едва не сделал того же с Орестом, братом Пирра. Пришли к мнению, что это дело педонома, и только его одного — решать, какого наказания
— Разве парень уже выздоровел? — удивился Леонтиск.
— Уже встает, ходит по дому. Но дело не в нем: его-то Пакид пока не посмеет тронуть. Но вот остальные «волчата» боятся возвращаться, а для меня педоном требует трибунала. За «открытое неповиновение и мятежные действия по отношению к прямому начальнику», — Галиарт тяжело вздохнул, его лошадиное лицо приобрело мрачное выражение.
— Дела… — участливо протянул Леонтиск. — А что твой отец, неужели допустит, чтобы старый козел с тобой расправился?
— Ха, мой папаша — наварх, командующий флотом! Клянусь Посейдоном, он и пальцем не пошевелит, чтобы меня вытащить. Хренов фанатик дисциплины… Чего скрывать — все знают, что он зарабатывает на корсарстве, но в городе строит из себя такого принципиального, что не подступись! Уже трижды приказывал мне вернуться домой, но я лучше к Пакиду приду, чем к нему, клянусь богами. Хвала царевичу Пирру — он дал мне законную возможность уйти из-под власти отца… Эх, загрызи меня демон, проболтался, а хотел ведь тебя удивить!
— Что? — Леонтиск уже догадался. — Ты?..
— Именно! — Галиарт обнажил в блаженной улыбке свои лошадиные зубы. — Эврипонтид принял мою присягу, и теперь я его восьмой «спутник». Щит и брат. Я теперь ваш со всеми потрохами, и отец может катиться в Тартар со своими повелениями.
— С ума сойти! Сколько всего происходит без меня, — обескуражено потряс головой афинянин. — Поздравляю, дружище. Я рад за тебя. Но что ты будешь делать, когда Пакид поволочет тебя на трибунал? Может, подашься в бега, подобно мне? Старина Поламах в крове не откажет.
— Пока отсижусь у царевича, — качнул длинным подбородком Галиарт. — Буду, как и ты, ждать возвращения государя Павсания. Когда он узнает, что Пакид хотел засечь до смерти его сына… педоному не поздоровится. Если он, конечно, доживет.
— То есть? — не понял Леонтиск.
— Есть слушок, — подозрительно оглядевшись и понизив голос, проговорил Галиарт, — что нашего старого козла приговорили ученики. И будто бы — только я этого тебе не рассказывал — заварил эту кашу никто иной, как Орест, наш младший Эврипонтид.
— Клянусь Меднодомной!.. — недоверчиво покачал головой Леонтиск. — А…
Разговор двух друзей продолжался еще часа полтора. Лишь заметив, что небо определенно готовится изрыгнуть на землю очередную порцию ставшего уже привычным в последние дни дождя, Галиарт засобирался обратно в город.
— Когда ты навестишь меня еще? — нервно спросил на прощанье Леонтиск. Галиарт видел, как не хочется афинянину оставаться оторванным от бурлящей событиями столицы Лаконики.
— Часто наведываться сюда опасно: кто-то может заметить и полюбопытствовать. И однажды вместо меня во двор въедет здоровый дядька из номаргов и за ухо потащит тебя к Агесилаю. Да и времени нет разъезжать, клянусь Ареем. Так что теперь, верно, увидимся после синедриона геронтов. Да, и вот еще, чуть не забыл, —
С гулко бьющимся сердцем Леонтиск неловко, одной рукой, размотал холст и не сдержал радости, увидев знакомый рисунок кожи на ножнах:
— О, боги!
Придерживая ножны культей, он потянул за рукоять. Зеркальное лезвие астрона влажно блеснуло.
— Мой меч! — афинянин поднял сияющие глаза на друга. — Каким чудом?..
Тот довольно ухмыльнулся.
— Обвинители от Агесилая собирались отвезти его в Афины, показать отцу Эвполида в качестве доказательства твоей вины. Но наши мальцы из агелы перед самой отправкой подменили свертки, так что теперь Терамену предъявят какую-то ржавую железяку.
— Больше я его никому не отдам, — Леонтиск прижал меч к груди. — Я в долгу перед тем, кто вернул мне этот клинок. Как имя этого героя, ведь ты знаешь всех мальчишек в агеле?
— Это Биант из декады Ореста, плотный такой мальчуган, здоровячок. Когда вырастет, будет похож на нашего Энета. Бианта всегда считали тугодумом, а вот, гляди ж ты, как шустер… Однако, пора. Жди меня с хорошими новостями, дружище.
Последние слова Галиарт бросил уже на пороге. Скривил красные губы, подмигнул товарищу и вышел вон. Спустя некоторое время Леонтиск услышал удаляющийся топот копыт. Афинянин провел пальцем по гладкому клинку астрона, вздохнул, вспомнив, как лишился меча в последний раз, и еще раз про себя поклялся, что никогда больше не отдаст оружия добровольно. Вот только придется учиться фехтовать левой. В агеле были бойцы, одинаково владевшие обеими руками, но Леонтиск никогда не мог подняться до их уровня. Теперь у него не осталось выбора. Хотя не следует корить судьбу — лучше жить одноруким, чем бродить по долинам Эреба…
Дверь приоткрылась и в комнату заглянула кудрявая головка Ариадны.
— Не проголодался, иноземец? Может, принести тебе поесть?
— Нет, спасибо, не хочется, — помотал головой сын стратега, пряча меч под кровать. — И не называй меня «иноземец», малышка. Меня зовут Леонтиск, сколько раз тебе говорить?
— А ты расскажешь мне еще про Афины… Леонтиск? — девушка, решившись, ступила в комнату и облокотилась на высокую спинку стула.
Леонтиск отметил ее оттянувшие одежду груди, пытавшиеся пробить ткань хитона остриями сосков. Он хотел сказать ей, что всю сознательную жизнь прожил в Спарте и мало что может поведать о родном городе…
— Конечно, — сдержав вздох, ответил он вместо этого. — Присаживайся, дитя.
Медная крыша храма Афины, от которой он получил свое устоявшееся именование, была совершенно зеленой от покрывавшего ее многослойного налета. Само здание, несколько раз основательно перестраивавшееся, тем не менее хранило печать исконной дорийской древности. Обитель Афины Меднодомной не была ни самым большим, ни самым помпезным храмом Спарты, и тем не менее на протяжении веков оставалась главным святилищем Лакедемона. Потому и должность главного жреца-архиаретера этого храма была самой важной в иерархии спартанского жречества. Верховный жрец Афины всегда являлся фигурой влиятельной и имеющей немалое воздействие на все еще богобоязненное в массе своей население лаконской столицы. А верховный жрец, совмещающий сан с обязанностями эфора, высшего магистрата Лакедемонского государства, был человеком, влиятельным вдвойне.