Бабник
Шрифт:
– Да, не правда ли, я молодец? – согласилась я.
– По-моему, даже я больше расстроена, чем ты, – сказала Джил. – Конечно, Эндрю скоро одумается. Он вернется к тебе. Я уверена, что он вернется. Ты должна надеяться.
– Знаешь, – заметила я, – может, все и к лучшему. У нас был трудный период. У нас были спады и подъемы, но… скажем так, нам не удалось пройти через это вместе. Но у меня все в порядке.
– И что ты собираешься делать? Где ты будешь жить?
– Эндрю собирается продавать эту квартиру, но он сказал, что я могу пожить здесь, пока она еще не продана, и
– Я думала, ты ее ненавидишь.
– Да нет, пожалуй, – сказала я, глядя в большие окна на роскошные платаны, которые росли на нашей улице, и на старинные паркетные полы. Неожиданно я увидела все это в новом свете. – Я всегда хотела здесь все переделать, но Эндрю отказывался тратить деньги на эту квартиру и твердил о собственном садике. Может, я и останусь здесь. Мне нравится этот район.
Наверное, это была замедленная реакция. Каждое утро я ожидала, что проснусь страдающей и несчастной, но этого все не происходило. Я просыпалась одна после отличного ночного отдыха, и мое одеяло таинственным образом оставалось на моей стороне кровати, и я думала: «Вот что значит остаться одинокой», и переживала минутную панику на тему: «Если я больше не жена Эндрю, то кто же я теперь?»
Но тут Билли, услышав, что я проснулась, забирался ко мне на грудь, терся маленьким мокрым носиком о мою шею и мяукал, требуя свой завтрак. А я чесала его пушистый живот, тогда он переворачивался на спину и смотрел на меня снизу вверх – это было ужасно смешно. Я целовала Билли, и мы вдвоем шли в кухню, я давала ему «Вискас» и заваривала себе чай.
Я должна быть сильной и мужественной ради кота, строго говорила я сама себе и смеялась. Может, это начиналось сумасшествие? Я смеялась над собственными глупыми шутками, потому что рядом не было никого, чтобы посмеяться над ними.
Наверное, это была истерика. Истерика от горя, вот что это было. Я должна была разрабатывать план, как вернуть Эндрю обратно, вот что мне следовало делать. Каждая нормальная женщина занималась бы этим. Я могла бы похудеть и изменить прическу, если бы уже не сделала это. Или изорвать в клочья все его костюмы, чтобы отомстить, – все его ужасно ценные костюмы из «Маркс энд Спенсер» с семилетним стажем службы. Но эти мысли еще больше смешили меня. Извини, дорогой, я не могу испортить твой гардероб, потому что он выглядит так, как будто кто-то меня уже опередил.
Должна признаться, что это были довольно странные несколько месяцев. Я бросила работу, а потом мой муж бросил меня. Если верить тестам, которые печатают в газетах, то мое состояние должно было в три раза превышать предельно выносимый уровень стресса. Я ожидала, что шок от произошедшего все-таки наступит. Но мне, по крайней мере, не пришлось переезжать из своего дома. Я готова была пережить развод и отсутствие работы, только бы меня не заставляли упаковывать вещи в картонные коробки.
Этим я была обязана Робин. Она сказала Эндрю, что не хочет жить в квартире, в которой он жил со мной и где все будет напоминать
Иногда я все-таки испытывала жалость к себе и позволяла себе всплакнуть. Я умру в одиночестве! Я рыдала, хотя и понимала, что это полная чушь. И даже когда я плакала, я знала, что проливаю слезы не по Эндрю. Я плакала из-за Макса.
В субботу Эндрю приехал на арендованном фургоне и был слегка разочарован, когда увидел, что я не стою на коленях на кухонном полу, засунув голову в духовку.
– Привет! – сказала я. – Чайник как раз закипел. Налить тебе чаю?
– Конечно. Как ты себя чувствуешь? – спросил он точно таким же тоном, каким говорят в «Скорой помощи», когда пациент обжег девяносто процентов кожи и не доживет до следующей рекламной вставки.
– Нормально, – ответила я. – А ты?
– Немного странно, – признался он.
– Значит, ничего не изменилось, – улыбнулась я и протянула ему кружку с чаем. – Робин не приехала с тобой?
– Нет, ей не понравилась эта идея.
– Очень жаль. Такая сильная девушка, как Робин, могла бы помочь тебе таскать вещи. Я уже отобрала твои кассеты и диски.
– А, спасибо, – сказал он удивленно. – Не надо было беспокоиться.
– Ничего страшного, я с удовольствием, – заверила я его. – Это было довольно легко. Все, что вышло после 1990 года, – это мое. У тебя хватит места, чтобы увезти все за одну поездку?
Я очень надеялась на это. Я хотела завтра же покрасить гостиную.
– А что насчет мебели? Как мы будем ее делить? – спросил Эндрю.
– Забирай ее. Она была здесь, когда я переехала, так что она твоя. Оставь мне только диван, пока я не куплю новый. И телевизор мой. Тебе нужна кровать?
– Нет, у Робин есть кровать.
– Это удобно. Хоть это не придется тащить. Скажешь, если тебе понадобится помощь. Я буду смотреть телевизор.
Мы с Билли уютно устроились на диване, пока Эндрю пошел к фургону, чтобы принести кучу пустых коробок.
Я смотрела, как он таскал вещи в фургон, и мне казалось, что я наблюдаю за чужим человеком. Неужели я действительно была за ним замужем? Я не видела его несколько дней, а он изменился до неузнаваемости. Приличный скучный человек в свитере бутылочного цвета и светлых провисших брюках. Таких мужчин вы встречаете субботним утром в «Сейнсбери», они катят свои коляски с покупками, в которых сидят малыши. Мимо такого человека вы проходите, не оглядываясь.
Все оказалось, как на холсте, где одна картина записана поверх другой. Эндрю, за которым я была замужем, смыли, и появился настоящий Эндрю. Странно думать, что он был там все это время.
Я подняла ноги, чтобы он мог забрать журнальный столик, угольно-черное чудовище тех дней, когда магазины «Икеа» еще не вошли в моду.
– Оставить тебе столик? – спросил Эндрю.
– Нет, конечно. Ни в коем случае. Забирай его. Давай я тебе помогу.
Я помогла ему погрузить журнальный столик в фургон, забитый сумками, ящиками и коробками.