Ай-Петри
Шрифт:
Но тут щель исчезла. Кто-то не решился или передумал войти. Дервиш успокоился.
Прежде чем улечься, он обратился к окну, к небу, – что он мог еще видеть, кроме неба, звезд? – и посмотрел в меня, в мою точку.
И я не уклонился, я принял его взгляд. Его слепой, сокрушенный собственной функцией взгляд – взгляд ангела, предназначенного своей животной участи.
Когда впервые увидел ее – в соседнем окне вдруг вспыхнул свет, – от испуга я дернулся от окуляра и сбил все настройки. После чего долго не мог найти в муравейнике огней нужное многоточие и едва не смирился с тем, что узрел видение.
Лицо девушки было наполовину обезображено несчастным случаем, на выбор: кислота, петарда, взрывпакет, плевок огнемета, осколки лобового стекла – я не пластический хирург. Что-то, от чего она едва успела прянуть, спасти глаза.
Если смотрела вполоборота, вы видели нетронутое чистое лицо тревожной острой красоты. От нее в этом ракурсе невозможно было оторвать глаз. Я никогда не видел такого странного сочетания: благодати красоты, перечеркнутой надрывом.
Однако вторая половина лица принадлежала кричащему виденью ада – стянутая кожа, проступающие сухожилья, стяжки, искаженная непрерывным воплем мышечная плоть. Пламя, наползающее на портрет.
Травма сжимала ее как направленный взрыв, на слом костяка, арматуры, несущих конструкций. Очевидно, жизнь для нее не имела смысла, покража красоты, невосполнимый урон опустошил ее.
Что-то взяло меняXXIII
Она вся была сосредоточена на ожидании. На ожидании кого? Хозяина Дервиша? Это мне предстояло узнать. Одно было понятно. Возвращение этого человека означало для нее все. Только этот человек был способен сделать ее горе недействительным.
Поворачиваясь, лицо искажалось болью и ужасом. Ее тело ослепляло меня. Ее лицо, к страданию и уродству которого невозможно было привыкнуть, – приводило в трепет, выворачивало наизнанку душу.
Однажды сочетание острого стыда и боли полоснуло меня по глазам – и я не смог смотреть на нее, но следил вокруг, избегая прямого видения. Я продолжал наблюдать за ней и собакой, но только вскользь, я следил за зрением вокруг, удовлетворяясь лишь динамикой диспозиции.
Ночью, когда настольная лампа гасла и луна пробиралась косым парусом на край ее постели, луч наползал на отброшенную руку, на плечо, начало груди, – рассудок мой мутился и, едва удерживаясь от порыва броситься вниз по переулкам, к ее дому, – я выходил на крыльцо, и сладостное лезвие желания, нестерпимой тягой надрезав грудь, невесомо поднимало меня в воздух.
Однажды она заснула так, что полночи пролежала на левом боку, скрывая поврежденную часть лица, – и я не мог оторваться, я сидел перед трубой, подолгу дрожащими пальцами оттягивая распухшее веко, наконец отстранялся, зажигал спичку – и жадно прикладывался к папиросе, тут же перекидывал гильзу между безымянным и средним, досылал холодную затяжку из горсти. После стравливал дым и, откашлявшись, блаженно опускал веки, чтобы вновь и вновь с наслаждением почувствовать под ними пустые глазницы – и как в них ровный лунный свет, напитанный вытекшими глазами, их перламутровым молочком, облекает, обтекает ее тело.
И наконец что-то вдруг звякнуло, хрусталиком скатилось под ноги – и, уловив ее движение во сне, ее полуоборот, я заснул, устрашившись вновь приложиться к окуляру.Очевидно, девушка боялась Дервиша не меньше моего.
На рассвете она выгуливала пса по пустынным улицам, иногда спускалась с ним на пляж. Точнее, пес, будучи неподвластен поводку, своевольно выгуливал ее. Превосходя раза в полтора по массе, он не воспринимал одергиваний. А вот она, случалось, падала от порывов его хода. Один раз я видел, как пес жестоко протащил ее по земле. И тогда я понял, откуда у нее ссадины на коленях и локтях. Девушка ни за что не хотела выпустить поводок. Метров десять протянула, подтягиваясь, припадая на колено. Взнуздав волкодава, она заплакала от напряжения и боли. В ее остервенелом желании овладеть псом я увидел необъяснимую страсть. В какое соревнование она с ним вступала?
Поводком служила парашютная стропа, с характерными штрипками под карабин и капроновым плетением. Благодаря чему я с романтической тупостью связал занятие воображаемого подлинного хозяина Дервиша с профессией летчика, с постоянными командировками в неизвестность и т.д.
Я не видел, чтобы волкодав реагировал на кошек или на других собак. Однако за ним наверняка водились грешки; сонм умерщвленных одним прикусом пуделей и такс порой бессмысленно стенал в моем воображении. Девушка предпочитала гулять с Дервишем на рассвете или поздно вечером, когда на улицах почти не было прохожих. Она так поступала совсем не потому, что стеснялась показывать кому-то свое обезображенное лицо. Ее походка и манеры были смелы и ничуть не смущались встречных.
Все же, глядя на ее сложную борьбу с пляшущим поводком, я видел, что еще неясно, кто сильнее. Парашютная стропа, соединявшая их, была все-таки больше пуповиной, чем страховкой. И при мысли об этом у меня темнело в глазах.Пес вел ее, тычась по сторонам – совсем слепой не то от возбуждения, не то из презрения к расхожему миру, в котором нет ни овец, ни волков. Или есть их подражания, но границы между ними так размыты, что перед Дервишем, в понимании его чутья – это было скопище шакалов, делящих падаль с воронами.
Он обнаруживал интерес – и то поверхностный – только к местам нужды. Возбуждение его было общим: обложная городская местность не была его средой обитания, и он был погружен в тоскливую ярость дикого зверя, униженного неволей.
Однако, мелькало у меня в мыслях, – и она была отчасти зверем: униженным, смиренным клеймом трагедии, – так казалось мне, когда в воображении я лишал ее добродетели.По утрам, пока пляж еще оставался пустым, она купалась. Привязывала Дервиша к лежаку и входила в воду. Через некоторое время пес начинал скулить, подвывать, лаять, тянуть поводок. Тогда она поворачивала обратно и плавала около берега, или лежала у самой кромки воды, принимая в себя легкость набегающих волн. Восходящее солнце обливало ее кожу. Выйдя из засады, я открыто шел далеко в сторону, к спасательной станции, раздевался и поспешно входил в воду – в ту же воду, в которой была сейчас она, и глубина несжимаемо смыкала меня с нею, без ее ведома, тайным слепком облегала ее тело, как мой взгляд незримо облегал, ласкал ее с веранды – так вода ласкала меня взаимностью.
Я дважды пытался пройти к дому девушки – и всякий раз плутал наглухо. В сплетении улиц и проулков, в сложном устройстве рельефа – дом Изольды, укрывшийся садами и заборами, казался недостижимым.
XXIV
Изольда – так я назвал ее, не знаю почему – я никогда не знал ни персонажа, ни человека с таким звучащим именем, и я произнесу еще – вот этот ломкий, льдистый строй: изольда, и-и-золь-да-т – такая фигура Ледяного Дома, льдинка, Лажечников, высокий берег Москвы-реки, туберкулезный рай в писательской усадьбе: заезжие казахи и калмыки, ногайцы и туркмены, как будто тубо-палочка – из их краев, из степи, полупустыни, все кашляют, играя напольно в шашки шахматами, фигуры размером с лилипутов – и кашляют, плюясь под стол бильярдный, стук шаров, повыщербленных от падений на пол; октябрь, глубокий воздух – праздник легких, весь воздух над рекой, над луговиной, над полями реет к лесу – под паутиной бесконечных парусов, по сизой дымке, поднявшейся с горящих кучек листьев, вокруг которых школьники скребут граблями парк; снегурка, что еще? Изменчивости суть, вдруг взятая, не то живой, не то из образа, из времени, из равнодушного течения, – да, таинственная суть желания, Бог близко – как земля к парашютисту
Один раз она задержалась, на пляже стали появляться люди. Пришла молодая пара с маленькой девочкой, расположились поблизости. Изольда поспешила собраться, отвязала Дервиша. Волкодав вдруг рванулся – и с лаем кинулся на ребенка. Перепуганный отец подхватил девочку на руки, передал жене – и двинулся на волкодава.
– Ты чего? Да я тебе сейчас ноги повыдергиваю. Ты что творишь-то? – загремел здоровенный мужик с татуировкой десантных войск на плече. Было видно, как буря его гнева, сметя страх перед волкодавом, вдруг столкнулась с испугом, вызванным страшной маской…
Изольда еле оттянула готового к прыжку Дервиша.
– Извините, пожалуйста, извините, – повторяла она, изо всех сил дергая поводок. И расплакалась, и пес тяжело повернулся и пошел за ней.Да, она остерегалась Дервиша и, видимо, если испытывала к нему какие-либо сантименты, то лишь как заложник. Дома они никогда не находились вместе. Дервиш обитал в кухне, она в комнатах.
Я видел их параллельно. Пес иногда подымался с места от порога, вставал передними лапами на подоконник и, угрюмо глядя в белое небо, отсеченное скальным силуэтом Ай-Петри, мотал башкой, отворачиваясь от мушиных посадок. Случалось, в это же время, пользуясь ненаблюдаемостью окон ни с одной из ближайших улочек, она ложилась на подоконник и, опершись на локоть, с рассеянной задумчивостью погружалась в пейзаж.
Возвращаясь в квартиру днем, девушка часто приносила с собой пучок коровьих хвостов, – ливер и субпродукты можно было добыть в гастрономе у автостанции. Красно-белые точки и тире мяса и хрящей свисали как фарш из мясорубки. Она просовывала сверток в приоткрытую дверь, Дервиш вытягивал куш, и, пока был занят, она имела возможность спрятать оставшиеся хвосты в холодильник и осмотреться в кухне по хозяйству.
Чего только в голове у меня не мелькало, тщетно пытаясь соткать хоть сколько-нибудь прочную ткань реальности, обосновывающую существование того, за чем я наблюдал все эти дни. В общей череде немыслимых догадок о мотивах ситуации я вспомнил одну историю, услышанную когда-то.
Некий полковник, потомственный военный, суровый мужик, после службы в Афганистане вернувшись к мирной жизни, завел алабая. Воспитание сильной собаки требовало жесткого и даже жестокого отношения. Благодаря упорной дрессировке овчарка беспрекословно слушалась хозяина. Однажды в гости к полковнику приезжает его отец – генерал, мужик не менее суровый. Сын и отец давно не виделись. Они сидят в кухне, разговаривают. Собака сидит здесь же, у плиты, и внимательно следит за людьми. Разговор серьезный, речь идет о семейных делах: полковник собирается оставить жену, родившую ему двух сыновей. В какой-то момент полковник перечит отцу – и генерал, возмутившись, прикрикивает на него и бьет кулаком по столу. Сын, устыдившись, потупляет взгляд и говорит: «Прости, отец». В следующее мгновение собака впивается в горло хозяина.Я не знаю, отчего мне вспомнился этот случай. Поразившая в детстве история бакинской семьи Берберовых, прогремевшей на всю страну, очевидно, была более насущной. После смерти главы семьи живший у них дома лев разорвал сына и оскальпировал вдову.
Мой сокрушенный жарой и влюбленностью мозг был ослаблен, и неудивительно, что в связи с этой раной (Берберовы жили в соседнем квартале – и я оказался в толпе под окнами их квартиры, слыша непрерывные вопли истекающей кровью женщины, глухие удары и рык льва) я оказался повержен ide2e fixe.
Дошло до того, что история эта мне приснилась во всех подробностях.Есть две версии. По одной из них снится сидящая в обшарпанном кресле черная карга. Эта старуха – вдова зоолога Льва Берберова. Худая, скрюченная горбом и подагрой, скрученная морщинами страшная старуха. Она словоохотлива, она вспоминает, допустим, у нее берут интервью, но я не вижу, кто сидит напротив с блокнотом на колене. Старуха по-восточному эмоциональна, причитает, катит глаза, но она плохая актриса. Вижу тонкую лодыжку, колено – женское, голое, цветастый призрачный подол легко при нажиме карандаша подается выше. Старуха – моя хозяйка, она следит за мной, возникая внезапно в саду с жгутом мокрой простыни на плече и какой-то наволочкой. Оказывается, вдова Берберова – хозяйка дома, у которой я снимаю эту веранду, где на мраморном полу сейчас сплю и вижу эту противную старуху, у нее берет интервью журналистка, в этой девушке я тщусь по колену опознать Изольду.
Есть две версии, произносится за кадром. По одной из них Лев Львович Берберов был зоологом. По другой – архитектором. Он даже был когда-то главным архитектором города Донецка, правда, недолго, всего два года. Но все равно мне не выбрать. Не выбрать, поскольку я не вижу, кому принадлежит это оголенное вожделеемое мною колено, на котором лежит блокнот…
Есть две версии, говорит вдова Берберова. По одной из них Лев Львович для своих научных нужд взял из зоопарка в дом двухмесячного львенка. Имя ему стало Кинг. Львенок обнаружил себя любимцем семьи, вырос и выбрал лежанкой середину супружеской кровати. Но ему прощалось все, поскольку Кинг стал кинозвездой. Зарабатывал семье большие деньги, появляясь в эпизодах. В квартире стоял невыносимый запах львиного кала. Белесые пятна от едкой мочи расползались по паркету. Сквозняк гонял клочья шерсти и обивки. За несколько съемочных дней киностудии платили большие деньги. Однажды в Ленинграде, на съемках «Дубровского» в Петропавловской крепости, Кинга застрелил милиционер, спасший от льва любопытную парочку влюбленных.
Есть две версии, говорит вдова Берберова. По одной из них Лев Львович умер. Но прежде он воспитал еще одного Кинга. Другого львенка подарили в утешение архитектору киношники. Второй лев не смог полноценно заменить первого. В душевном плане. Однако он продолжал зарабатывать деньги. Свою карьеру лже-Кинг начал с бенефиса – с фильма для юношества «У меня есть лев».
И вот, говорит вдова, Лев Львович умер. И вместе с ним исчезла власть, обуздывавшая лже-Кинга.
Есть две версии, шепчу я, измученный коленом. По одной из них сын Берберовой, школьник, вернулся из школы. С порога он перетянул Кинга ранцем по морде. Лев ответил несколькими ударами по животу и, прикусив туловище посередине, потащил агонизирующего мальчика в спальню. Кровь заливала пол и обои.
Так рассказывала старуха.
Колено исчезло.
На крики мальчика выскочила мать. Объятая ужасом, она вырвала сына из пасти льва. Удар лапы снял с нее скальп. Обливаясь кровью, она ползком затащила бездыханное тело сына в ванную комнату. Лев кроил лапой филенчатую дверь до тех пор, пока его не пристрелил прокравшийся в квартиру милиционер.
Есть две версии, снится мне вдова Берберова. По одной из них пума – в квартире жила еще и пума, которую время от времени покушался съесть лже-Кинг, – так вот, пока милиционер с пистолетом наголо крался по квартире, пума могла кинуться со шкафа и перекусить ему шейные позвонки. Но этого не произошло. Так вот, по второй версии слабоумный сосед, живший этажом выше – да, вот такой дистрофичный, в сильных очках и пижаме, перекошенный улыбкой идиот в этот день забавлялся тем, что поджигал куски целлулоидной расчески и бросал их вниз, на гриву льва, отдыхавшего на балконе. Это случилось как раз перед тем, как сын старухи вернулся из школы – и, почуяв непонятный запах паленой шерсти, льву по морде обрушил привычно ранец.
Да, так вот, по второй версии балкон превратился в веранду, а лев в меня, отлично почившего на топчане, – и вдруг, дернувшись от куска пылающей пластмассы – кап-кап липким напалмом на ключицу, я вдруг распахнул глаза в предрассветное бледное небо, уже очнувшееся двумя-тремя розовыми облачками, чириканьем воробьев и гулким плачущим уканием горлиц.