Авалон-2314
Шрифт:
* * *
Квартира Виолетты оказалась немного просторнее моей, но и здесь небольшое окно с толстыми стеклами имелось только в одной комнате – в гостиной. Маленькая спальня едва вмещала кровать и шкаф для одежды, на кухне не развернуться.
– Тесно, – пожаловалась девушка. – Стеклянное Небо – один из самых старых городов. Во многих жилых блоках поселений, что строятся сейчас, жилая площадь на одного человека даже больше, чем на Земле.
– Резонно, – попытался поддержать разговор
– Да и здесь можно гулять. Сады и бассейны на Луне не хуже, – заявила Вита. – А почему вы ходите с ружьем, Николай Степанович? Вы из полиции?
– Нет. Я поэт.
– А… – протянула Вита. – Понятно.
– Ты читала что-нибудь Гумилева? – спросил я, не подумав, что такой вопрос не слишком тактичен – и по отношению к Виолетте, и по отношению к Николаю Степановичу.
– Нет, – смущенно улыбнулась Вита. – Я слабо знакома с творчеством современных поэтов.
Гумилев, похоже, слегка смутился и пробормотал:
– Поколение младое, незнакомое… Как писал солнце русской поэзии Александр Сергеевич.
– Да, – согласилась Вита. – Мне больше по душе романы. И стереофильмы, если на то пошло.
– Вот и славно, – заметил Гумилев.
Он подошел к окну, повернул тяжелую ручку. В комнату ворвался пахнущий озоном ветерок. Поэт выглянул на улицу – там слышалось пение. Когда мы приехали сюда, откуда-то издалека доносились звуки музыки, но нам было не до того. Теперь можно было различить мелодию и даже слова немецкой народной песни о зеленых полях и густых лесах, о добрых и веселых людях. Язык я выучил, а мотивов песен, естественно, не знал, поэтому слушал с интересом.
Фасады старых домов и стеклянное небо отсюда, с третьего этажа, словно придвинулись. На улице не было ни соринки, ни пылинки; в стенах ни единого дефекта. И не в пресловутой немецкой аккуратности, пожалуй, дело: здесь ведь не дуют пронзительные ветра, не идут дожди, мало меняется температура. Воздух фильтруется и искусственно обогащается кислородом, кондиционируется и увлажняется. А если с дерева упадет какой-то листик – его не сложно поднять и бросить в утилизатор биологических отходов. Органику среди здешних пустынь нужно беречь.
– Нравится? – спросила Вита. На нас она поглядывала с любопытством и слегка настороженно. Еще бы, заявились без приглашения, один – с винтовкой, да еще и поэт.
– Мило, – ответил Гумилев. – Но мне больше по душе Африка. Только она сильно изменилась в последние века.
– Разве не осталось заповедников?
– Остались. И зверей много. Но все равно присутствует ощущение, что они живут в большой клетке. Ставишь палатку под звездами, а небо, как и здесь, словно стеклянное. Да еще и с фонарями. Хорошо хоть дороги струнные, колеи не набиты. Но опорные вышки портят пейзаж.
Виолетта вышла на кухню и начала рассказывать что-то комму. Одновременно с этим из стен выдвигалась разная бытовая техника, которая позвякивала, пищала и включала подсветку. Не иначе как девушка хотела угостить нас ужином.
– Вы на праздник приехали? – спросила хозяйка, когда все кухонные аппараты были приставлены к работе.
– На
– Как же?! Октоберфест. Пивной фестиваль. Правда, открытие состоялось три дня назад, но народ празднует вовсю.
– Тот самый древний фестиваль? – поразился я. – Но почему здесь?
– А почему нет? – спросила Виолетта. – Большинство населения города – немцы. Многие прибыли на Луну прямиком из Мюнхена. То есть они жили в Мюнхене в прошлой жизни. Стеклянное Небо – место проведения фестиваля на Луне. Здесь в это время года собирается очень много народа.
– Как интересно… – протянул Гумилев. – Много народу, и мы здесь же. Пойду-ка я проведаю Соловья. Вы в гостях останетесь, Даниил, а мы комнату поищем…
– Нет! – пронзительно закричал вдруг мой коммуникатор. – Идите только вдвоем! И возьмите оружие! Я потеряла Соловья из вида!
– Ну вот, – вздохнул Гумилев, подхватывая винтовку.
Ничего не объясняя Вите, мы бросились прочь из квартиры. Вряд ли нам удалось произвести на девушку хорошее впечатление…
* * *
Подключившись к камере наблюдения за холлом дома, где жила подружка парня, которого Минтимер едва не порешил в Китае, Хонгр обнаружил на диванчике мирно спящего Диму Соловья.
– Я же тебе говорил – нужно спешить, – прокомментировал картину Мерлин. – Они оставили освободителя Ницше, надеясь, что Моргана не выпустит его из сна. Но сама Фея не рассчитала того факта, что мы можем попросту умыкнуть своего подопечного у нее из-под носа не в вирте, а в реальности… Очень удачно! Хватай его и грузи в мобиль.
– Ницше-то здесь при чем? – поинтересовался Хонгр.
– Сейчас неважно. Вопрос с ним уже решен. Нам нужно доставить Соловья в пещеру Берхестгадена.
Идея убрать сумасшедшего певца подальше от Гумилева пришлась революционеру по душе. Сам-то Хонгр убивать поэта не станет, а вот у Димы тормозов нет.
Пробравшись в холл здания, Хонгр подхватил Соловья под мышки и потащил прочь. Дима захрипел что-то невнятное, потом попытался запеть. Складывалось ощущение, что он сильно пьян.
Зеленый мобиль подкатил прямо к подъезду, взобрался на тротуар и призывно открыл дверцу. Хонгр впихнул в автомобиль Соловья, втиснулся сам и услышал топот. На пороге появились два человека. Один из них был знаком Хонгру по инциденту в Дунбулиджадамо. В другом, с винтовкой на плече, можно было узнать русского поэта Николая Гумилева.
– Трогаем! – прокричал Мерлин.
Мобиль рванулся с места. Парень, которого едва не взорвал в свое время Минтимер, выхватил из-за пояса револьвер, выстрелил вслед мобилю. То ли стрелять не умел, то ли целился по колесам – пуля ударила в бетон, срикошетила. На грохот выстрела обернулось несколько человек. Гумилев схватил своего товарища за руку, что-то сказал. К подъезду подъехал, дребезжа, словно от нетерпения, еще один мобиль, тоже зеленый. Преследователи запрыгнули в него и помчались следом за Хонгром и Соловьем. Но поздно! Мобиль Хонгра подпрыгнул, зацепился за струну и, набирая скорость, понесся прочь.