АУТ
Шрифт:
В таких условиях компания, в которой работала Масако, не смогла сохранить независимость и перешла под контроль более крупной фирмы, пользовавшейся поддержкой мощного сельскохозяйственного кооператива. Слухи о поглощении распространились, разумеется, заранее, а вслед за ними начались разговоры о большой реструктуризации и временных увольнениях.
Масако, как старшей по возрасту среди женской половины служащих, сокращение грозило в первую очередь, и она отлично понимала, что на заступничество руководства рассчитывать бессмысленно. Поэтому для нее не стало сюрпризом появление приказа, согласно которому ее переводили
Дзюмондзи стал появляться в компании как раз в тот период, когда дела покатились под гору, а количество неоплаченных счетов возрастало день ото дня. Стремясь оказать нажим на забывчивых клиентов, даже банки обращались к услугам людей, не брезгующих никакими средствами. В хорошие времена финансисты с готовностью шли на довольно рискованные операции, но теперь им было уже не до соблюдения приличий. Масако не одобряла ни опрометчивое кредитование, ни близкие к бандитским методы выколачивания долгов, и у нее почему-то сложилось впечатление, что таких же взглядов придерживается, как это ни парадоксально, Дзюмондзи. Она ни разу не разговаривала с ним за пределами офиса, однако видела мелькавшее в его глазах пренебрежительное и даже откровенно презрительное выражение, когда Дзюмондзи перебрасывался шуточками с самоуверенными и надменными служащими компании.
Предавшись воспоминаниям, Масако с опозданием заметила, что стиральная машина уже сигнализирует об окончании цикла, требуя новой порции белья. Бросили в водоворот, перекрутили, отжали и высушили — вот как они поступили с ней.
«Бессмысленный головокружительный цикл», — подумала Масако и громко рассмеялась.
4
Проснувшись, Дзюмондзи обнаружил, что у него затекла рука. Он вытащил ее из-под тонкой шеи лежащей рядом женщины и размял пальцы. Потревоженная неожиданным движением, она открыла глаза и посмотрела на него из-под невозможно тонких бровей — в ее лице странным образом сочетались невинность ребенка и цинизм зрелой женщины.
— В чем дело?
Дзюмондзи посмотрел на часы у кровати — почти восемь утра. Сквозь тонкие шторы струился солнечный свет, и в комнате уже было жарко.
— Пора вставать.
— Нет, — пробормотала она, прижимаясь к нему.
— Разве тебе не надо в школу?
Да, она, наверное, еще школьница — никакая не женщина, а скорее девчонка, — но его интересовали только молоденькие, даже юные, поэтому Дзюмондзи и смотрел на нее как на женщину.
— Сегодня суббота, пропущу.
— А вот у меня есть дела. Вставай. — Девушка нахмурилась и зевнула. Дзюмондзи заглянул ей в рот — розовый, как и все ее тело, — потянулся, встал с кровати и включил кондиционер. Струя застоявшегося пыльного воздуха лизнула его теплым языком, — Приготовь завтрак.
— Ну уж нет, — проворчала она.
— Ты женщина, так что
— Я не умею.
По ее губам скользнула усмешка.
— Дура. Тут нечем гордиться.
— Не обзывай меня дурой. — Она обиженно надула губы и, потянувшись, взяла сигарету из его пачки. — Вы, старики, такие грубые.
— Старики? — рявкнул он, задетый за живое. — Мне всего тридцать один.
Девушка усмехнулась.
— Я и говорю.
— Ладно, а сколько лет твоему отцу? — спросил Дзюмондзи, полагая, что простым сравнением докажет, как она ошибается.
Вообще-то гостья уже начала его раздражать.
— Сорок один.
— Что? Всего на десять лет больше, чем мне? — удивился Дзюмондзи, почувствовав вдруг собственный возраст.
Он сходил в туалет, потом умылся и вернулся, полагая, что она за время его отсутствия хотя бы поставила чайник. Но нет — девушка все еще валялась в постели, разметав по подушке длинные, выкрашенные в золотистый цвет волосы.
— Вставай! И выметайся отсюда!
— Придурок! — крикнула она, болтая в воздухе пухлыми ногами. — Старый пердун!
— А сколько твоей матери? — спросил вдруг Дзюмондзи.
— Она немного старше отца, ей сорок три.
— Женщины после двадцати уже неинтересны.
— Что ты понимаешь! Моя мама и сейчас молода и… очень красива.
Дзюмондзи рассмеялся, как будто только что отыграл очко, заявив об отсутствии интереса к немолодым женщинам. Ему никогда и в голову не приходило, что такое отношение доказывает его собственную незрелость. Не обращая внимания на девушку, он закурил сигарету, взял лежавшую на столе утреннюю газету и сел на кровать. Она нахмурилась, совершенно по-взрослому, и Дзюмондзи, заметив это, попытался представить, как будет выглядеть его подруга через несколько лет и как выглядит ее мать. Потом взял ее за подбородок, заставил поднять голову и посмотрел в глаза.
— Что? Не надо… не делай так.
— Почему?
— Потому. Зачем ты на меня смотришь?
— Просто подумал, что когда-нибудь и ты состаришься.
— Ну и что? — фыркнула она, отстраняя его руку. — И вообще, что с тобой сегодня? Ты такой грубый, такой… противный. С тобой неприятно разговаривать.
Сорок три. Наверное, примерно столько же и Масако Катори, которую он увидел сегодня впервые за много лет. Такая же худая, как раньше, и еще страшнее, чем тогда, но, надо признать, впечатление производит сильное.
Масако Катори работала в компании «Кредит и заем», центральный офис которой находился тогда в Танаси-Сити. Во времена экономического бума компания занималась кредитованием на рынке недвижимости, а потом, когда рынок рухнул, была поглощена другой, более крупной. В те далекие годы Дзюмондзи выполнял кое-какие поручения по заказу одной охранной фирмы, обеспечивавшей выплату долгов заемщиками, и по роду деятельности нередко бывал в «Кредите и заёме». Масако он хорошо помнил.
Она всегда сидела за компьютером, подтянутая, аккуратная, в строгом, словно только что из химчистки сером костюме. В отличие от других женщин Масако почти не пользовалась косметикой и никогда не флиртовала с клиентами. Просто сидела и работала. Вид у нее был серьезный, даже неприступный, а профессионализм и манера держаться невольно внушали уважение.