Аут. Роман воспитания
Шрифт:
Простоту смерти всегда портит какая-нибудь дрянь вроде дефекации. (Это я адресую романтикам некрофилии.)
Рывком открываю дверцу, выталкиваю труп наружу. Сползает. Беру под мертвы рученьки, оттаскиваю в сторону.
Вроде затишье, стрельба смолкла, двигатель заводить нельзя – будут стрелять на звук. Локтем выдавливаю остатки лобового стекла. Знать бы, где кто? Где свои, где враг? Впереди полощется пламя пожара, сзади темень, ничего, кроме темени. Ужас сгущается, я чувствую, что сейчас сблюю. Только не это, только не это.
Справа мелькнула тень, я сжимаюсь, пригибаюсь, ложусь
– Команданте, команданте… – хриплый голос сверху. Свои.
– Отходим назад, назад, – ору шепотом.
Острый луч мощного фонаря шарит по поляне, где я. Натыкается на машину. Я тут же валюсь из нее прочь и ползу, ползу. Сзади разрыв гранаты – вовремя я, вовремя! Справа и слева – топот ног. Свои? Чужие?
Видели бы вы меня наутро: рожа – сплошной кровоподтек, узор из слившихся в одну глубоких царапин. Руки, грудь, живот, ляжки – в порезах, все гноится, все нарывает. Но жив. Отряд разгромлен, но я-то жив.
Месть Мботы была изуверской. Изуверской вдвойне. Не только по отношению к крестьянам. Ко мне тоже. Но к чертям арифметику.
Мальчики, которых я когда-то привел в лагерь, за полгода возмужали и окрепли на партизанских хлебах. К той дюжине постепенно прибавилось еще два десятка из разгромленных войной деревень. Они жили в отдельной палатке на краю лагеря, а потом Мбота забрал их в свой лагерь. Поначалу я навещал их, пытался разговаривать, но вполне безуспешно: они почти не говорили по-португальски, а я не мог и трех слов связать ни на одном из местных наречий.
Жинито был единственный, с кем я успел сойтись, хотя и не подружиться. Причем при обстоятельствах весьма примечательных.
Тогда я со своим отрядом вернулся на отдых. Как-то утром я бродил по лагерю в поисках Роберту. Должно быть, он где-то играл в карты, он был азартен, негритянский мачо. И он меня избегал.
Понятно, что во время рейдов он избегать меня не мог, но в лагере во время отдыха Роберту исчезал. Под разными предлогами. Это было против всякой субординации, но я ему прощал. Не думайте, я отнюдь не был в него влюблен, но при виде его обтянутой камуфляжем попки, признаюсь, испытывал известный дискомфорт – у меня вставал сразу. Я сознавал, что выгляжу похотливым козлом, только и мечтающим засунуть куда ни попадя свой зудящий елдак, но ничего поделать не мог. Его запах! Этот чудный, таинственный негритянский запах!.. До сих пор в Москве, встречаясь на улице с негром, я пытаюсь пройти как можно ближе, жадно впитываю ноздрями клубящийся кругом него воздух.
Возможно, подобное чувство испытывает к своему мужчине и женщина. Вот и я: воспоминание о том, как двое черных драли меня всласть на пляже под Нью-Йорком такой же черной, как их кожа, ночью, не отпускает и уже не отпустит меня. Как не отпустит и тот ночной запах: мочи, пота и расы – купаж, каких нет в мире слаще.
В лагере не было женщин, а если и появлялись, то ненадолго – то группа «врачей без границ», то командирская жена на пару ночей. После отельного безумства с Сиглой (что-то с ней стало?) секса у меня не было – одна мастурбация. И вот Роберту.
Открыто приставать я боялся – кто знает, какие тут нравы? Ограничивался
На Жинито я наткнулся случайно, давно не заглядывал к мальчикам. Он сидел верхом на сломанной ветке акации и курил.
– Ты куришь, Жинито?! – воскликнул я.
Обернулся, услыхав свое имя, его взгляд показался непривычно мутным. Мне нравился Жинито, еще в Комати-Буш я приметил его, чуть застенчивого, но вместе с тем и невероятно озорного. Для своих десяти-одиннадцати лет он выглядел недоросликом, но грациозным, как юная импала.
Тогда меня, правда, вполне умозрительно, занимала идея сделать из мальчишек этаких новых янычар. Воспитать из круглых сирот новую элиту, призванную в недалеком будущем руководить государством, которое мы очистим от советской скверны. Я говорил об этом с Даламой. Он посмеялся, махнул рукой: отстань, не до детей.
Сначала дети в лагере были предоставлены сами себе, но затем Далама распорядился занять их. Они таскали дрова, ходили по воду, разгружали машины с продовольствием и оружием, чистили выгребные ямы – чернокожие золотари! – ну и все прочее.
Позже Мбота стал брать некоторых из них на задания, и мои воспитательные потуги пошли прахом. Мбота использовал мальчиков с предельным цинизмом, но эффективно. А одним случаем даже гордился. В каком-то смысле по праву.
Дело было на шоссе, ведущем из столицы к границе с ЮАР. Эту трассу, ввиду ее особой важности для режима, усиленно патрулировали бойцы правительственной армии, и совершить там нападение на колонну было практически невозможно. Пострелять из зарослей – да, но ничего серьезнее.
И тогда Мбота придумал гениальный в своей простоте план. И не менее гениальный по цинизму.
Со своим отрядом он стремительно подошел к шоссе всего за полчаса до того, как по нему должна была проехать колонна с гуманитарным грузом из ЮАР. Бойцы Мботы засели в буше в полукилометре от дороги. Ближе было опасно: их бы непременно обнаружила разведка – передовые отряды прочесывали все мало-мальски густые заросли вдоль дороги. Тем более что перед колонной обязательно летел вертолет, а то и два. Вперед Мбота выслал только двух хорошо обученных снайперов, они замаскировались неподалеку от обочины, и двух мальчишек, нагрузив их тяжеленными сумками со взрывчаткой, так что те едва передвигали ноги. Стоит ли говорить, что снайперы держали в прицеле как раз сумки.
Мальчишки вышли из буша, один перед головой колонны, направляясь ей навстречу, а другой в ее середине. Колонна шла медленно – километров 30–40 в час. Когда на пустой дороге показался мальчуган с тяжелой сумкой на голове, солдатики с бронетранспортера замахали ему руками и заулюлюкали – какое-никакое, а развлечение. Он остановился, поджидая, пока колонна приблизится, а сумку снял с головы и поставил рядом, прямо посередине дорожного полотна. Солдаты свистели, кто-то бросил ему апельсин. Бронетранспортер слегка притормозил. Когда до него оставалось метров пять-семь, мальчик неспешно направился к обочине, приспустил штаны и стал мочиться.