Аут. Роман воспитания
Шрифт:
Восторг с брони!
А мальчик кубарем скатился вниз и метнулся в заросли. В эту же секунду раздается оглушительный взрыв, и чуть спустя – еще один, в центре колонны. Крики, паника, стрельба!.. А куда стрелять? – нет никого: мальчишек уже и след простыл в высокой траве, снайперов тоже. Вертолеты тщетно поливают огнем и металлом придорожные кусты.
Когда паника чуть стихает, а разведка, но бегло, слишком бегло! осмотрев окрестности, возвращается ни с чем, тогда и возникают как снег на голову бойцы Мботы. И палят, режут, кромсают…
С той операции они принесли
Я подошел ближе. И сразу распознал причину мутности – он курил травку.
– Жинито, брось! – воскликнул я и прибавил к словам жест крайнего недовольства.
Он вяло повернул голову, не понимая, чего я от него хочу. Как-то странно покачал головой и вдруг расхохотался. Это было страшно – он хохотал яростно и зловеще, кривясь в гримасе, словно деревянный божок с туземного рынка. Он клекотал.
Я схватил его за руку – тонкую, покрытую почти сплошь белесыми лишаями. Я выдернул его с ветки, выхватил окурок, бросил, растоптал.
– Не смей это делать, Жинито! Кто дал тебе эту дрянь?!
Он резко оборвал хохот, стал выкручиваться. Я держал его руку цепко, так что чуть не сломал ее, когда он дернул особенно сильно. Тогда он заорал, хрипло и громко, так что бойцы повылезали из палаток. Они увидели уморительную картину. Интересно, что они подумали. Что я хочу трахнуть бедного мальчика? Да?
Лагерь загоготал, весь, весь. Знаете, как хохочут негры? Они валятся на землю, катаются в конвульсиях, хохочут, хохочут.
Но ведь я и хотел его трахнуть.
Спустя какое-то время я поднялся и подошел к их столику:
– Hi! – улыбнулся.
– Hi! – нестройное трио.
Вблизи она оказалась даже еще красивей, если такое возможно: кожа матовая, темно-коричневая с легким апельсиновым оттенком, крупные миндалины глаз, точеные лоб, скулы и подбородок и ослепительная улыбка. Кого она напомнила мне… Марлен Дитрих. Только Мария была очень красивой Марлен. Черной Марлен. Зато теперь я по-новому смотрю фильмы белой Марлен. Это не сентиментальность, я до сих пор пытаюсь понять ее, мою ушедшую тайну. «Одним в любви везет, другим даже не стоит пробовать!..»
Я не мог оторвать от Марии глаз, вот и подружки захихикали. Они очень непосредственны, эти африканцы.
– Вы ведь летаете? – спросил я, чтобы сказать что-нибудь. – Не страшно? Все время в небе?
– Привыкли, – ответила одна из подружек.
– И вы тоже привыкли? – я спросил, глядя ей в глаза.
Она не ответила, только улыбнулась. Потом сказала:
– Спасибо, очень вкусное мороженое.
– Я рад. Откуда вы прилетели?
Я смотрел только на нее, и спрашивал только ее, а подруги с интересом наблюдали за этой игрой.
– Из Аддис-Абебы.
Голос с хрипотцой, бархатный, чуть хищный. Пантера.
– И когда снова в небо?
– Завтра.
– И я завтра. Вы не в столицу, случайно?
– Случайно – да.
– Ого! Можно считать, мне повезло! Я так боюсь летать – но с вами хоть на край земли!
Смеется. И подруги следом.
Эти девочки потому так отчаянно смеются, что и сами не прочь возлечь со мной, если выразиться библейским стилем… Особенно та, слева – аппетитная, груди так и лезут из блузки. Но мне плевать
Я приехал сюда с другого конца света, чтобы убивать. А вместо этого – нашел Марию.
Возможно, поэтому тон моих записок покажется вам, как бы так сказать… элегическим, что ли? Это и есть элегия, хотя я собирался слагать эпос. Но какой может быть эпос, когда я – почти старик, просвиставший почти всю жизнь перелетным скворцом, схоронивший одну большую любовь в Америке, а вторую, да что – единственную! – в Африке? Только элегия и остается. Вы можете счесть это старческим эротизмом. Мне все равно.
Да, я прилетел убивать. И я убивал. Убивал реально. Это очень странное чувство, когда убиваешь человека, против которого лично ты ровным счетом ничего не имеешь – ни ненависти, ни злобы. Но убиваешь. Потому что таков закон любой войны.
Внушить себе ненависть? Ха-ха! Пробовал – получается на несколько мгновений, потом исчезает, а на ее место заступают сперва жалость, потом любовь: «Как аттический солдат, в своего врага влюбленный…»
Любовь, потому что он, лежащий в том окопе, держащий на мушке твой окоп – такой же, как ты. И думает так же, как ты, и эта мысль о нашем братстве, нет – о любви – летает быстрее пуль: от меня – к нему, от него – ко мне. Пока наконец кто-то из нас не выдерживает эротического напряжения и не спускает курок.
Любовь и война неделимы.
Я очень хорошо помню, как убил впервые. Это было тогда же, в Африке. Я и потом убивал, в Сербии убивал, в той же Африке. Но первое убийство – как первая любовь.
Жаркий полдень, ни облачка, звенящая тишина, которую взорвали выстрелы – мой отряд подкараулил небольшой конвой: один бронетранспортер, полдюжины грузовиков, пара десятков легковушек. Это была единственная военная операция, которая мне удалась. Главное – мы сумели подорвать бронетранспортер, солдаты посыпались с него, залегли в кювете, а он стоял на шоссе – беспомощный и бесполезный, вяло дымился. Потом загорелись баки, повалил густой черный дым. Он вот-вот должен был взорваться. Солдатики, лежавшие в кювете, перепугались не на шутку, старались отползти как можно дальше, тем самым приближаясь к нам, становясь мишенями.
Мои бойцы от души поливали свинцом все, что шевелилось в придорожной траве. Люди, ехавшие в конвое, – попрятались: кто на другой стороне дороги, кто под своими машинами. Я ждал, что солдатики поднимут белую тряпку, сдадутся. Но они не сдавались: то ли тряпки не было, то ли ждали подкрепление. И тогда я махнул Роберту: в атаку – тянуть было опасно.
Как раз в этот момент раздался взрыв – рванули снаряды внутри бронетранспортера, а из кювета выскочил солдатик с «калашом». Он бросился прямо на нас, паля перед собой. В него стреляли, он бежал – курчавая голова казалась слепленной из черного дыма. Я лениво поднял автомат, прицелился, как бы нехотя пустил короткую очередь. Но автомат задрало, пули ушли вверх, стрелок тогда я был неважный. Прицелился еще, опять неудача. Тогда я вскочил во весь рост, прижал автомат к бедру, заорал: а-а-а-а!!! и выпустил весь рожок. Солдатик как бы споткнулся, повалился навзничь.