Аут. Роман воспитания
Шрифт:
– Команданте, команданте!
Я не разбираю, не могу разобрать, кто это – отблески пламени хоть и пляшут на черном лице зовущего, но искажают его.
– Что? Что?
– Надо уходить! Нас окружают, они всюду, всюду!
– Да-да, уходим, уходим! Скажи всем, что уходим! Туда, – я показываю назад в сторону машины.
Роберту почти засыпан землей, лишь упругая попка торчит. Я гляжу на ее гармоничные очертания и понимаю, что ее обладатель уже мертв. Роберту не шевелится. Я просовываю руку под его живот и пытаюсь перевернуть на спину. Сначала не получается. Тогда я привстаю на колени, что, конечно же, безумие, и
– Прощай, Роберту.
Конечно, я помню этих датчан, их привели в лагерь накануне того дня, когда я ушел на свое последнее задание. Война для меня заканчивалась. Только я об этом еще не подозревал.
Далама воодушевился, он поручил мне готовить покушение. Для начала я отправился через границу в Комати-Буш на встречу с майором Джекобом Торпом, – он координировал действия повстанцев с юа-ровской стороны. На перекрестке в центре городка в наш лендровер подсел человек в штатском, что-то сказал шоферу и только потом поздоровался со мной. Мы выехали из городка.
– Простите, куда мы едем?
– Не беспокойтесь, майор Торп приказал мне отвести вас в другое место. Это недалеко, в парке Крюгера.
Конспирация, решил я и стал глазеть в окно. Две соседние страны отличались друг от друга разительно. Здесь-ухожено, подстрижено, цветуще. Отличные дороги, не хуже американских, прекрасные виллы, сытость во всем. Там – бездорожье, нищета, голод.
Майор Торп ждал в ресторанчике у въезда в знаменитый национальный парк Крюгера – со слонами, жирафами и прочей фауной. Мы сидели на веранде второго этажа совершенно одни: туристов не было – не сезон, что ли. Я вкратце изложил свой план. Майор (я сейчас совершенно не помню его внешности, помню только, что росточком он был невелик, с меня, но плотный, почти толстый, и помню мощный подбородок – почти квадрат) выслушал меня без тени эмоций, достал из нагрудного кармана блокнот, выдрал листок и по пунктам изложил свои замечания. Их я запомнил хорошо:
1. Насколько надежны наши информаторы в столице? Для такой операции нужны по крайней мере два независимых подтверждения о президентском полете, поскольку передвижной радар легко засечь. Следовательно, права на ошибку нет.
2. Где гарантия того, что пилоты поверят сигналу радара, а не своим собственным глазам? Обычно они держат в поле зрения береговую линию. Следовательно, операция может быть успешной только в случае ночного полета.
3. Как мы собираемся рассчитать местонахождение передвижного радара? Оно должно быть таковым, чтобы самолет не упал на территории ЮАР. К тому же сигнал должен быть мощнее сигнала, исходящего из радара аэропорта. Следовательно, требуется очень точный расчет.
Последний пункт смущал меня более всего. Кто в нашем лагере способен сделать такие расчеты? Впрочем, майор Торп меня утешил: этот пункт он с коллегами возьмет на себя.
Потом мы с ним молча обедали, выпили по стакану пива, он скомкал листок с вопросами, положил в пепельницу, поджег. Расплатился, встал, ушел. Вечером я вернулся в лагерь.
По документам выходило, что я – гражданин Королевства Дания Георг
В Мукумбуре я поселился в отеле «Маритиму», единственном более или менее приличном на фоне всеобщей разрухи. Отель на набережной, окна номера глядят на океан.
Три дня без войны. Я, в полном соответствии со шпионской легендой, ходил по мебельным магазинам и фабрикам. Рассматривал, приценивался, расспрашивал продавцов и хозяев – все сплошь индусов, они держали торговлю в стране. Сперва я немало удивлялся странному изобилию всевозможных кроватей, секретеров, тумбочек, кресел… Кто все это покупает в этой нищей, голодной стране? Потом успокоился: коли есть предложение, значит, есть и спрос. А как иначе?
Мне казалось, что легенду свою я отработал на все сто, если не на двести. За эти три дня я превосходно научился различать породы местной древесины: и шоколадно-фиолетовый палисандр, и розоватые жамбир с макарангой, и лимонную кесарию, и красную стромбосию, и желтую хлорофору…
Сажусь за столик, заказываю жареные креветки и бутылку vinho verde. Солнце ушло за угол, на веранде – тень и прохлада. Пустынный пляж, вяло плещется коричневатая прибрежная вода. Завтра вечером я сяду в самолет и полечу в столицу. Лету меньше двух часов: не успеешь подняться – уже на посадку.
Но главное – время полета. Он пройдет в темноте, так что я смогу посмотреть, что и как, и, если получится, поболтать с летчиками.
На другом конце веранды оживление. Я увидел ее сразу: она была в форме местной авиакомпании – розовая блузка и темно-коричневая юбка. Она пристроила свой чемодан на колесах у парапета, помахала кому-то рукой. Появились еще две девушки, тоже в форме. Стюардессы. Видимо, только что прилетели с рейсом, приехали в отель и сразу обедать.
Она обернулась, увидела меня (а кого еще? – на веранде я один). А я вдруг взял и помахал ей рукой. Улыбнулась, помахала в ответ. Села за столик. Лицом ко мне, ко мне! Подруги следом, к счастью, не заслонив ее от моего взгляда.
Официант принес креветки, салат и вино. Поднимаю бокал, показывая, что пью за нее. Смеется – белые зубы сверкнули из полутьмы. Подруги оборачиваются, улыбаюсь им тоже.
Ем и почти не отрываясь смотрю на нее. Она – душа этой маленькой компании, говорит не переставая, они гортанно смеются. Потом я напрягся – к ним подходит высокий человек в форме пилота, белый. Кладет руку на ее плечо – непринужденно, запросто. Я чуть не вскакиваю. Он что-то говорит ей, уходит. Отворачиваюсь, гляжу на воду. Сердце стучит. Этак просто – я ведь почти и не видел ее, так издалека, но уже влюблен, что называется, по уши. «Воображенье дорисует остальное…»
Зову официанта, прошу принести три мороженых «тем сеньорам».
Жду. Приносит. Восторг.
Не могу открыть дверцу «уазика», пытаюсь сдвинуть ручку вниз, и никак. Сердце колотится, – кажется, впервые в жизни я испытываю дикий, животный страх. Этот чертов Лигорио либо заснул, либо мертв – ни звука, ни шевеления. Обегаю машину с другой стороны, открываю – в нос запах дерьма: на водительском месте сидит Лигорио, сидит слишком неподвижно для живого. На ближней ко мне его щеке что-то темнеет. Трогаю – дырка от пули. И вонь.