Аут. Роман воспитания

Зотов Игорь Александрович

К нему уже бежали мои бойцы, паля, паля, паля. Потом обычный грабеж. Пленных не брали, отпустили всех: среди них не оказалось ни одного иностранца, а значит, и никакой надежды на выкуп. Содержимое грузовиков тоже не представляло интереса – копра и древесина пылали жарко. Через четверть часа я отдал приказ уходить.

Я подошел к своему солдатику. Он лежал на животе, неловко подогнув под себя ногу, росточка небольшого, судя по цвету кожи – откуда-то с севера, не здешних племен. Вокруг него роились мухи, а метрах в ста я приметил парочку грифов, с наигранным равнодушием глядящих куда угодно,

но не на нас. Я хотел приподнять его голову, посмотреть, но не стал, испугался обнаружить там слишком явные свидетельства смерти, такие, что будут мерещиться всю жизнь.

Ни сожаления, ни отвращения. Смерть врага оказалась обыденной, как эти жирные мухи, как сухая трава и яркое солнце. Но мгновение, в которое я любил его, я запомнил навсегда. Потому что в то самое мгновенье я его и убил.

Мои истошные крик и стрельба были: приветствием, признанием и прощанием.

Я потрусил догонять отряд.

Подружки вдруг поднялись, еще раз дружно признались, что им очень понравилось мороженое (кажется, оно было с маракуйей), подхватили чемоданчики, ушли в отель. Мы с Марией остались одни. И меня охватила робость. Я очень хорошо знал, что такое любовная робость.

Она глядела на меня и улыбалась.

– Значит, полетим завтра вместе, – наконец выдавил я.

Но, кажется, не слишком разборчиво и правильно по-португальски, потому что заметил на ее лице тень непонимания. И повторил на английском.

– Да-да, – и отчего-то засмеялась.

– Вы покажете мне вашу страну сверху?

Знала бы она, что мне действительно нужно было увидеть ее страну сверху, но я совсем не это хотел сказать.

– Но ведь будет темно! – ответила она.

– А! точно! Ну, тогда покажете мне Южный Крест. Ведь вы знаете созвездия? Или комету Галлея? Говорят, она сейчас как раз над Землей.

– Я не знаю, но можно спросить у летчиков. Ах да, этот тип, который трогал ее за плечо!

– А как насчет того, что я угощу вас вечером коктейлем?

– Спасибо, но завтра рейс и я не стану пить спиртное. Я хочу пораньше лечь спать сегодня.

Отказ.

– Чего гогочете?! – крикнул я, не отпуская руки Жинито.

Новый взрыв хохота.

– Что смешного в том, что он курит траву?!

Еще взрыв. Я расстегиваю кобуру, выхватываю пистолет. «Стечкин» тяжелый, верный. Палю вверх, с акаций сыплются обломки веток. Тишина.

– В кого стреляешь, команданте Бен? – из палатки появляется кряжистый Мбота. Взгляд колдунский до жути.

Он вразвалочку идет ко мне, за ним свита бойцов, окружают нас с Жинито кольцом. Черные лица, зловещая тишина.

– Я хочу знать, полковник Мбота, кто дает мальчикам травку? Кто это делает и зачем?

– А! – хрипло восклицает Мбота, и его лицо мгновенно меняет колдунскую маску на ироничную, всепонимающую. – Команданте Бен недавно в наших краях. Команданте Бен еще не совсем понял, что такое Африка, наша Африка. Верно я говорю, бойцы? Соратники?

– Да, наш полковник! – хором почти пропели бойцы.

– Команданте Бен, – Мбота воздымает к небу иссиня-черный палец с большим розовым ногтем, – еще многого не знает. Но он узнает, он полюбит нашу землю, нашу черную Африку. Он прилетел сюда, чтобы вместе с нами бороться за свободу нашей Родины, и уже поэтому мы можем назвать его нашим героем! Верно?

– Да, наш полковник!

– Пусть команданте Бен и ошибается сейчас, но когда он

узнает наш народ лучше, он перестанет ошибаться!

– Да, наш полковник!

– А теперь разойдемся и забудем этот инцидент. Я сам объясню команданте Бену все, чего он не понимает.

Все послушно начинают расходиться, а я обнаруживаю, что моя рука уже не держит руку Жинито, и что мальчик исчез, и я не заметил, как и куда. Ну не колдун ли?

Мбота берет меня под руку и ведет в свою палатку. Усаживает в кресло, достает из сумки-холодильника бутылку виски, наливает мне, себе, кладет лед в стаканы, чокается. И говорит, говорит, и голос его – легкое рычание сторожевого пса – хриплое, ленивое, но и опасное. Его голос завораживает, я беспрестанно киваю головой, я соглашаюсь, соглашаюсь, я соглашаюсь на все. Предложи мне Мбота тогда в этой палатке отрезать мне мою собственную голову, я бы с готовностью согласился. Сам бы положил ее на столик перед ним и даже расстегнул бы воротник гимнастерки, чтобы было удобнее.

Мбота уже воспитал своих янычар, только я об этом не знал – святая простота! Мбота давно распорядился давать мальчикам травку, перед тем как брать их с собой на операции. И не только травку. Еще и номбе – зелье, что-то вроде пива, сброженного из проса и какой-то местной дряни. Его варит мканка – колдун, которого Мбота возит с собой еще со времен войны за независимость, подобрал где-то на Замбези. Лысый старикашка с худыми и подвижными конечностями – ни дать ни взять – паучьи лапы.

– Они выросли, они стали настоящими львами, храбрыми и бесстрашными, команданте Бен. Знаешь, сколько врагов на счету юного героя, которого ты сегодня пытался пристыдить? Восемнадцать! Не веришь? Спроси – он покажет тебе. Он хранит уши врагов, которых уничтожил лично. Хранит, команданте Бен, в нашей африканской земле. Спроси его, команданте Бен, он покажет! Только не упади в обморок – они пахнут! Уши наших врагов! Ха-ха-ха!

Я киваю, я умиленно слушаю его лекцию про бесстрашие, про то, как «волшебное номбе» помогает им преодолеть страх, делает их безжалостными к врагам.

– А как иначе, команданте Бен, как иначе?! Они, эти юные львы, еще прославят нашу родину! На них будут равняться новые поколения!

Я выхожу из палатки одурманенный колдовским рокотом Мботы.

Я не знаю Африки.

Она так и осталась для меня таинственным, странным и страшным узором, вырезанным на лице полковника Мботы.

Много лет спустя я еще раз пережил подобный колдовской приворот. В Чечне. На окраине Грозного. Еще до первой чеченской кампании. Меня, писателя уже с мировой известностью, привезли тайно ночью в дом мятежного президента. Еще российские части были расквартированы в республике, еще можно было относительно спокойно гулять по Грозному, но мартовская сырость уже пахла войной. На площади перед Домом правительства отплясывали ритуальные танцы старики в папахах, по улицам ходили обкуренные ополченцы с автоматами наперевес, плотоядно поглядывая на чужеземцев. Меня не трогали, меня опекал пресс-секретарь президента, ставший потом и целым министром, и целым идеологом войны за независимость. Утром он приходил ко мне в гостиницу «Кавказ», мы завтракали, затем он отряжал в мое распоряжение двух молчаливых чичероне, и я ходил по городу, наблюдал, изучал, анализировал.