Астрофобия
Шрифт:
Кети предпочла не думать о его последней фразе – и десятках страшных смыслов, скрытых за ней. Этот разговор напоминал ей падение с заледенелого склона: нельзя просто вернуться обратно, ты можешь лишь уменьшить вред для себя.
– Но он меня шантажирует. Поэтому я и не пришла сюда сразу, как только мне все стало известно… Он знает очень нехорошую правду обо мне. То, что повлияет на мою жизнь на станции.
Отто заметно расслабился, откинулся на спинку кресла. Улыбка его стала искренней, но точно не добрее.
– Понимаю… Ты хочешь иммунитет.
– Вроде того, – кивнула
– По умолчанию я никогда ничего не гарантирую, так что выкладывай, что за поводок он подобрал.
Она заставила себя говорить. Кети прекрасно понимала, что правду о Гюрзе Отто все равно узнает, кочевники умеют вытягивать из людей секреты. Так что ее переговоры с Барреттом по умолчанию были неравными. Она не предлагала ему сделку, она просила о покровительстве, а Гюрзу преподносила ему, как подарок, доказывая свою верность.
Отто слушал ее спокойно, не перебивал и ни о чем не спрашивал. Кети не представляла, о чем он думал в этот момент, и под конец она готовилась к любому исходу.
Однако Отто на нее не набросился и детей своих не призвал, он лишь расхохотался.
– Ну надо же… Женщины! Да прекрати ты трястись, мне плевать на твои бабьи секреты, кочевников они не касаются. Хотя испугалась ты не напрасно: адмирал Согард вряд ли отнесется к ситуации с таким же пониманием. Она станет твоей проблемой номер один. Имя проблемы номер два ты тоже знаешь – Мира Волкатия, она явно влюблена в этого психа и сделает ради него что угодно. Дура, какая же дура… Не важно. Моя семья защитит тебя от них обеих, да и нам пригодится свой человек в медицинском отсеке. Ну а теперь, когда с этим мы разобрались, – вперед, нарушай врачебную тайну! Я должен знать о состоянии Гюрзы все.
Все вокруг полутемное, мутное, мерцает. Медное как будто… Рыжая медь. Наверно, это из-за света, или мне просто мерещится, глаза болят, я чувствую странный жар. Если моргнуть, он исчезает, да и мир проясняется. Но потом снова становится паршиво.
– Только не кричи!
Это шепчет моя мать. Она наклоняется ко мне, я почему-то смотрю на нее снизу вверх. Это кажется неправильным, я ни на кого так не смотрю, уже давно… Но при этом я знаю, что смотрю так на нее всегда. Понять, что к чему, пока не получается. Медь вокруг нас как будто плавится, растекается, поглощает все вокруг, и откуда-то из этого жара вырывается черный дым.
– Не кричи!
Она рукой зажимает мне рот, сильно, больно – и напрасно. Я не собирался кричать, у меня пока нет голоса. Не помню, почему. Кажется, это связано с отцом, он был с нами, теперь его нет. Рука матери сильно дрожит, ее кожа покрыта чем-то густым, черно-красным… По-моему, это тоже связано с отцом, но мысли отказываются выстраиваться единой цепью. Они меня спасают…
– Не кричи, не кричи…
Не думаю, что она повторяет это мне. Просто мне можно бояться, а ей нельзя, вот она и утешает себя. Но я это запомню… Она произносит каждое слово так, что я чувствую: должен запомнить, на всю жизнь.
Коридор вокруг нас меняется. Я не осознаю, как мы двигаемся, мы как будто застыли все там же, в горячей нише, а мир расползается сам
– Не кричи!
Она думала, что мы спасемся. Что если двигаться, все будет хорошо, потому что судьба любит тех, кто не сдался. Но судьба на самом деле не любит никого, только свой собственный смех. В следующей картинке мы уже не одни. Люди, силуэты на фоне медного сияния, сильные руки… Пахнет металлом. Я раньше не думал о том, что у металла есть запах.
Меня оставляют на месте, маму куда-то волокут. Я не знаю, что происходит, и одновременно знаю. Как будто есть два меня: один рвется к ней, другой, совсем другой, наблюдает со стороны. Тот, что рвется, маленький зверь, который кусает удерживающие его руки. Тот, что смотрит, думает о том, что, если бы она не сопротивлялась, ее бы пощадили, как других женщин. Но он не упрекает ее, не держит обиды. Он знает, что она не могла не сопротивляться, она вряд ли даже обдумывала что-то, поступила так, как требовала ее природа… Одного из тех, кто считал, что победил ее, она убила, другого покалечила.
Ей это не простили. Никому на самом деле не было дела до двух ублюдков, с которыми она расправилась. Ей просто не простили то, что она такая… Я смотрю на нее и знаю, что она хочет мне сказать. Она меня любит. Любая мать, понимая, что умрет сейчас, умрет прямо перед своим ребенком и уже ничего не сможет для него сделать, наверняка захочет попросить прощения этими словами. Оправдать все, придать всему хоть какой-то смысл. Я тебя люблю и всегда буду любить. Я это в ее глазах вижу… Сказать она просто не успевает. Умирает она не сразу, но говорить уже не может. Ничего, ничего, я и так понял… Но запомнил почему-то не это, последним заветом для меня другое стало.
Не кричи…
Я пытаюсь броситься за ней, и у меня как будто получается – но это лишь иллюзия. Если бы получилось, мир стал бы черным. А он белый. Он меня ослепляет. Люди тоже в белое одеты, и они говорят странно, кто-то смеется… Снова пахнет металлом. Этот запах меня преследует?
Что-то происходит. Я вижу красное на белом, слышу звук тяжелых капель, падающих на пол… Кто-то по-прежнему смеется, он не в себе. Кто-то удивленно спрашивает:
– Почему он не кричит? Он что, не понимает, что умирает?
Да все я понимаю…
Я просыпаюсь не из-за этого. Кошмары давно уже не пугают меня, да и никогда, пожалуй, не пугали по-настоящему. Я столько всего помню и столько всего сделал, что какие уж тут кошмары? Так, воспоминания.
Хотя сны по-своему забавны, если задуматься. В них даже нереальное воспринимается естественно, без вопросов, как будто так и надо. И уже проснувшись, ты понимаешь, что так не могло быть. Из полыхающего пассажирского транспорта я попал не в больницу, между этими моментами несколько лет прошло. Да и многое другое исказилось, но ничего, я минут через пятнадцать-двадцать забуду, все забывают сны.