Асмодей нашего времени

Аскоченский Виктор Ипатьевич

– Чтожь тамъ такое? сурово спросилъ онъ.

– Покамѣстъ, ничего; а вотъ, надѣюсь, на сегодняшнемъ вечерѣ будетъ говорить.

– Ну, поѣдемте же; я готовъ.

Я они поѣхали.

А поѣхали они къ Клюкенгуту, который по случаю тезоименитства своей супруги, давалъ пиръ на весь міръ, не щадя ни приглашеній, ни расходовъ, на которые онъ всегда бывалъ скупъ, по кровной привычкѣ своей нѣмецкой натуры.

Не будемъ останавливаться надъ описаніемъ бала. Съ немногими исключеніями, онъ во всемъ походилъ на балы, даваемые частными лицами въ губернскихъ городахъ.

Завидно

счастливы такія натуры, какъ Племянничковъ. Посмотрите, какъ хохочетъ его дама! Какъ полно искренней веселости раскраснѣвшееся отъ танцевъ лицо его! Прическа у него уже испорчена, перчатки изорваны, галстухъ принялъ злостное намѣреніе свернуться узломъ на сторону, – а Племянинчкову какое до этого дѣло? Его поминутно выбираютъ для составленія фигуръ въ мазуркѣ, и тутъ-то оказывается неистощимая его изобрѣтательность. Нѣтъ, господа столичные жители! Если хотите видѣть мазурку во всемъ ея разнообразіи, – прошу пожаловать въ губернію;– тутъ вамъ представятся дива дивныя и чуда чудныя; тутъ иной проказникъ выдумаетъ такую фигуру, что и жителямъ Сандвичевыхъ острововъ не пришла бы она въ голову. Но, право, я люблю эти веселости, какъ скоро онѣ не слишкомъ громко вопіютъ противъ благопристойности. По мнѣ, ужь коли веселиться, такъ веселиться, а то что тутъ веселаго, когда танцоръ выступаетъ журавлемъ, а его dame de coeur глядитъ кукушкой? Не правда ли, Ѳедоръ Степановичъ? спросилъ бы я Племянничкова. А такъ, ей богу, такъ, дяденька, отвѣчалъ бы онъ мнѣ.

Однакожь замѣчаете ли вы какое-то особенное движеніе между нетанцующими? Шепчутся, пересмѣиваются, поглядывая на гостиную. Что тамъ такое? Пойдемте туда, господа читатели. Намъ, какъ Лесажеву герою, все позволено. На всякій случай однакожь прикройтесь шапкой-невидимкой.

На канапе, облокотясь на подушку, сидитъ Софьинъ. На лицѣ его поперемѣнно является то усмѣшка, то грозное выраженіе, то насильно скрываемая грусть. На другомъ концѣ канапе рисуется Marie. Какъ хороша она въ этомъ роскошномъ, балетномъ уборѣ! Какъ кстати брошена на полную грудь ея эта пышная роза? Навалясь по подушку и небрежно разбрасывая косматые волосы, сидитъ Пустевцевъ. Они ведутъ между собою разговоръ, начала которому мы не были свидѣтелями.

– Недалеко же вы ушли съ вашей опытностью! говоритъ Пустовцевъ, отворачиваясь отъ Софьина и улыбаясь Marie.

– Дальше, чѣмъ вы въ состояніи замѣтить, не безъ гнѣва отвѣчаетъ Софьинъ.

– Мудренаго ничего нѣтъ, съ язвительной усмѣшкой подхватываетъ Marie. Ваши лѣта даютъ вамъ на то полное право.

– Не всегда, Марья Онисимовна, лѣта оказываютъ человѣку такую услугу. Разсудокъ у однихъ развивается раньше, у другихъ позже, а у иныхъ и вовсе никогда. Но ужаснѣе того состоянія быть не можетъ, когда съ развитіемъ разсудка съ глазъ человѣка спадаетъ та благодѣтельная завѣса, сквозь которую онъ видѣлъ все въ утѣшительномъ свѣтѣ.

– Зачѣмъ же вы доводили себя до такого состоянія? сказала Marie.

– За тѣмъ, что я привыкъ быть внимательнымъ къ самому себѣ и ко всему, что меня окружаетъ.

– Довольно,

кажется, было бы съ васъ остановиться на вниманіи только къ самому себѣ.

– Отъ перваго ко второму, Марья Онисимовна, неизбѣжный шагъ. Разобравъ сначала хладнокровно всѣ изгибы собственнаго сердца и находясь въ постоянной борьбѣ съ собственными недостатками, человѣкъ пріобрѣтаетъ особенный даръ быстро прозрѣвать въ недостатки своихъ ближнихъ, – вы не повѣрите, какъ потомъ ярко бросаются въ глаза эти недостатки!

– А добрыя качества? спросила Marie.

– Имъ сочувствуетъ сердце на столько, на сколько то позволяетъ разсудокъ.

– И такъ, благочестивые слушатели…. сказалъ Пустовцевъ, засмѣявшись.

– Заключеніе, отвѣчалъ Софьинъ, предоставляю вывести вамъ.

– Куда намъ пускаться въ такую премудрость!

– Развѣ никогда и не пробовали?

– Не случалось.

– Напрасно.

– Я не охотникъ всматриваться въ чужіе недостатки.

– Не потому ли, что право это пріобрѣтается сначала анализомъ своихъ собственныхъ?

– Нѣтъ, не потому; а боюсь, чтобъ у меня не зашелъ умъ за разумъ…

– А вотъ же, Владиміръ Петровичъ, смѣясь замѣтила Marie, – видно не боится этого.

– Этому господину и нечего бояться, сказалъ Пустовцевъ.

Marie не могла не замѣтить всей грубости такой выходки своего#поклонника. Она медленно встала, и отошедши къ цвѣточной пирамидкѣ, начала разсматривать что-то.

Софьинъ, весь измѣнившись въ лицѣ, спокойно пододвинулся къ Пустовцеву и сказалъ тихо:

– Надѣюсь, что вы не оставите безъ объясненія вашихъ дерзкихъ словъ.

– Не надѣйтесь; онѣ и безъ того ясны.

– Для васъ, можетъ быть, – но не для меня; – сознаюсь, я въ такихъ вещахъ невѣжда.

– Какъ и во всѣхъ другихъ, громко сказалъ Пустовцевъ, небрежно поднимаясь съ канапе. онъ подошелъ къ Marie, и подавъ ей руку, вышелъ въ залу.

Ошеломленный такою дерзостью, СоФинъ вздрогнулъ и потомъ остался неподвиженъ. Голова его кружилась, кровъ приливала къ сердцу. Въ гостиную вошелъ Племянничковъ, обмахиваясь платкомъ.

– Ѳедоръ Степанычъ! глухо проговорилъ Софьинъ. Потрудитесь, пожалуста, зайти ко мнѣ завтра утромъ.

– Во какое время, дяденька, я весь къ вашимъ услугамъ, отвѣчалъ Племянничковъ, комически разшаркиваясь.

– Владиміръ Петровичъ! вопилъ Онисимъ Сергеевичъ, остановясъ у дверей между залой и гостиной. Подите-ка сюда, пожалуста, подите! Ну не злодѣй ли, ну не разбойникъ ли этотъ Пустовцевъ? Вѣдь вишь какую фигуру выдумалъ! Отродясь не видывалъ! А ужь въ наше ли время не откалывали мазурки?

Скрывая въ себѣ волненіе, Софьинъ подошелъ къ Небѣдѣ и бездѣльно сталъ смотрѣть въ залу. Замысловатая фигура кончилась. Софьинъ однакожь замѣтилъ, какъ Marie говорила что-то съ жаромъ, какъ Пустовцевъ отвѣчалъ ей – и эта небрежность, это дерзкое молодечество, съ какимъ онъ принималъ, по видимому, горячія рѣчи своей дамы, чуть-чуть не взорвали на воздухъ все благоразуміе Софьина. Незамѣтно оставилъ онъ Небѣду, и потупивъ голову, усѣлся на прежнемъ мѣстѣ.