Асмодей нашего времени
Шрифт:
Онисимъ Сергеевичъ шибко пошелъ въ кабинетъ, оставивъ Софьина у стола съ растопыренными руками. Marie прыснула и залилась со смѣху. Самъ Софьинъ не могъ удержаться отъ улыбки. Вырвавшійся въ это время изъ подъ одной руки эстампъ быстро свернулся въ трубку; Софьинъ хотѣлъ было удержать упрямца, потерялся, – и эстампы полетѣли на полъ.
– Эхъ, вы ловкій! кричалъ Небѣда, выходя изъ кабинета. Не покажу жь вамъ за то ни одной,
Софьинъ поднялъ съ полу картины и отеръ потъ, проступившій у него на лбу.
– А у Клюкенгутовъ сегодня будете?
– Да, онъ приглашалъ меня.
– Будьте, и мы будемъ.
– Значитъ, до свиданья! сказала, вставая, Marie и кивнувъ головой Софьину, пошла на другую половину чрезъ кабинетъ отца.
– А давно вы у насъ? сказалъ Небѣда, остановивъ Софьина на порогѣ.
– Съ часъ будетъ.
– Ну, вотъ и хорошо. И сами развлеклись, и моихъ….
Софьинъ не слышалъ конца этой рѣчи. Онъ быстро сбѣжалъ съ лѣстницы,
Глава седьмая
Есть люди на свѣтѣ, которыхъ любитъ свѣтъ и ставитъ на на степень образца и подражанія. Онъ любитъ ихъ, какъ аттестованныхъ поклонниковъ своихъ, какъ строгихъ блюстителей законовъ духа времени, духа льстиваго, обманчиваго и мятежнаго. За поклоненіе себѣ онъ предписываетъ другимъ неофитамъ своимъ кланяться и подражать этимъ любимцамъ и жрецамъ своимъ, уже посвященнымъ въ его элевзинскія таинства.
Люби себя и все употребляй средствомъ для своихъ цѣлей вотъ законъ свѣта, крамольно идущаго противъ законовъ истиннаго свѣта!
Передъ читателемъ мелькалъ кое-гдѣ легко и безъ особеннаго намѣренія набросанный эскизъ Пустовцева. Лохматая голова, густыя брови, свѣтскость или, по его собственному выраженію, эксцентричность – вотъ черты, которыми доселѣ обрисованъ былъ этотъ человѣкъ, коему суждено играть существенную роль въ нашемъ разсказѣ. Примѣты эти остались и теперь при немъ: но яснѣе и отчетливѣй опредѣлилась его внутренняя физіономія. Не скоро сказывается смертный своимъ внутреннимъ содержаніемъ. Пудъ соли съѣшь съ человѣкомъ, пока его узнаешь, говоритъ справедливая, русская пословица.
Пустовцевъ принадлежалъ именно къ тому поколѣнію, которое такъ вѣрно очертилъ и такъ грустно оплакалъ покойный Лермонтовъ въ своей "Думѣ". Отецъ Пустовцева, самъ воспитанный въ правилахъ XVIII вѣка, ревностный поклонникъ Дидро, д\'Аламберта, Вольтера, Бэля и другихъ энциклопедистовъ прошлаго столѣтія, незамѣтно, и даже, можетъ быть, мимовольно передалъ и сыну своему неуваженіе ко всему, что издревле дѣды и прадѣды наши почитали неприкосновенной святыней. Труня и издѣваясь надъ кроткимъ благочестіемъ и простосердечной молитвой своей жены, онъ перелилъ и въ сына тоже кощунственное направленіе, уронивъ во мнѣніи ребенка достоинство его матери, и пустивъ во всю ширину юной души корень зла и растлѣнія. Быстрыя способности малютки были отличнымъ проводникомъ уроковъ, которые и словомъ и дѣломъ давались ему на всякій часъ и на всякомъ мѣстѣ. Вотъ пришла мальчику пора поступить и въ школу. Мать, прижимая къ груди послѣдыша своего, со слезами благословила его святой иконой, завѣщавая ему помнить Бога и заповѣди Господни, и въ горѣ жизни прибѣгать къ Небесной Заступинцѣ всѣхъ скорбящихъ. Слушалъ отецъ эту давно забытую и отверженную имъ молвь искренней вѣры, и что-то сокрушительное шевельнулось въ груди его, и показалась было на глаза его благодатная слеза раскаянія и умиленія: но гордо отряхнулъ онъ эту слезу, когда малютка, вырвавшись изъ объятій матери, съ улыбкой подошелъ къ отцу и показывая икону, сказалъ: "папа, куда мнѣ дѣвать это?" – Отдай Ефремкѣ! отвѣчалъ отецъ: пусть положитъ въ чемоданъ. – И поѣхалъ юный питомецъ въ путь свой съ отцовскими правилами въ сердцѣ и съ матернимъ благословеніемъ въ чемоданѣ.
Прошелъ наконецъ ребенокъ и узаконенный курсъ воспитанія; сталъ юношей и вышелъ съ отличнѣйшимъ аттестатомъ и лохматой головой. И какихъ-какихъ наукъ не было прописано въ его аттестатѣ! Всѣ семь греческихъ мудрецовъ въ сложности не знали и половины того, что показанъ знающимъ двадцатилѣтній юноша… И вышелъ нашъ мудрецъ въ люди, и поставили его прямо лицомъ къ лицу съ жизнію, которую конечно не могъ же онъ изучить на школьной лавкѣ и въ ученической курткѣ. Ему открыли знатную служебную карьеру, маня все впередъ да впередъ наградами и отличіями. Корабль, значитъ, пришелъ въ портъ, началась разгрузка. Посмотримъ, что тамъ такое.
Вотъ Пустовцевъ въ храмѣ Божіемъ. Значитъ, таки доброе сѣмя, брошенное въ его сердце матерью, не пропало даромъ? Не знаю. По крайней мѣрѣ небрежность, съ какою онъ вошелъ въ святое мѣсто, его раскланиванье съ знакомыми, его разговоры и усмѣшки, его поза полная дерзости и неблагоговѣнія, не показываютъ этого. Онъ взбиваетъ свои волосы, опирается, почти ложится на перилы, обратясь бокомъ къ олтарю, беретъ лорнетку, висящую на груди его и разсматриваетъ публику на противоположной сторонѣ. Онъ вертится, приподнимается, ищетъ кого-то: но вѣрно, нѣтъ того, кого онъ ищетъ, потому что съ видомъ небрежнаго неудовольствія обращается онъ къ близъ стоящему своему подражателю и заводитъ съ нимъ разговоръ, какъ замѣтно, веселый. Еще пять, десять минутъ – и Пустовцевъ, взглянувъ на часы, медленно
Бѣда затронуть религіозныя убѣжденія этой бойкой голо вы! Было когда-то въ модѣ самое жалкое, самое глупое, безотчетное невѣріе; человѣкъ отвергалъ все, не трудясь даже надъ анализомъ того, что отвергалъ; смѣялся надъ всемъ священнымъ потому только, что оно недоступно было его узкому и тупому уму. Пустовцевъ на этой шкоды: отъ великой таймы мірозданія до послѣднихъ явленій силы Божіей, бывающихъ и въ наше скудное вѣрою время, онъ все подвергалъ критическому обзору, требуя одного лишь знанія и знанія; что же превышало умъ его, что не укладывалось въ узенькія клѣточки человѣческой логики, онъ все отвергалъ, какъ пустяки, какъ сущій вздоръ. Непобѣдимымъ убѣжденіямъ противопоставлялъ онъ насмѣшку; колющей правдѣ – ловкій софизмъ, – и близорукій слушатель его терялъ точку опоры своихъ давнихъ, религіозныхъ убѣжденій, а свѣтъ рѣшилъ, что это человѣкъ прекрасно образованный и свободный отъ предразсудковъ.
Пустовцевъ на государственной службѣ. Передъ нимъ люди съ своими несчастіями и ошибками, съ своими слабостями и пороками; въ его рукахъ перо, которымъ въ иную пору легче меча можно разсѣчъ гордіевъ узелъ злонамѣренныхъ хитросплетеній. Но отъ чегожь такою грустною вышла изъ комнатъ его вотъ эта вдова съ двумя малютками? Отъ чего такъ весело подпрыгиваетъ вотъ этотъ горбатый адвокатъ, извѣстный всякому мошенничествомъ и ябедою? Отъ чего тамъ встревоженъ вотъ тотъ господинъ, котораго, за полчаса тому, мы замѣтили въ окна квартиры Пустовцева сидѣвшимъ близъ стола, заваленнаго бумагами?… Гмъ, мало ли отъ чего? Эти господа недовольные пришли искать защиты и правосудія; они принесли ему свою правоту, свои страданія и свои убѣжденія въ дѣлѣ, грозящемъ имъ неминуемою бѣдой: но вѣдь и забыли то, что господа, подобныя Пустовцеву, служатъ не людямъ, а закону; что, по убѣжденію этихъ умниковъ, не законъ созданъ для человѣка, а человѣкъ для закона, то есть, не суббота ради человѣка, а человѣкъ ради субботы. Васъ ограбили, обезчестили; вы начинаете дѣло, прося защиты: но вы начали не по формѣ, вы пошли прямою дорогой, а не окольнымъ путемъ, – и васъ поворотятъ назадъ, поведутъ по мытарствамъ и будутъ водить до скончанія вѣка. Пропадетъ и охота искать удовлетворенія за грабежъ и обиду! Между тѣмъ вашъ обидчикъ, или ходатай его, знаетъ надлежащую форму и вставитъ въ нее дѣло, въ которомъ вы страдательное лицо; гдѣ нужно, обрѣжетъ его; гдѣ понадобится, вытянетъ, и дѣло какъ тутъ быть, какъ разъ по формѣ. Глядитъ блюститель закона, подобный Пустовцеву, на все это, и важно объявляетъ, что ваши претензіи ничѣмъ не доказываются, то есть, если васъ и точно ограбили и обезчестили, то ограбили и обезчестили по формѣ, и потому сдѣлаетъ вамъ же замѣчаніе по формѣ, чтобъ вы не смѣли формально безпокоить начальство, если и впредь васъ ограбятъ и обезчестятъ безъ всякой формы… Не одинъ Пустовцевъ, въ наше велеученое время, смотритъ съ этой точки на свои служебныя обязанности; не одинъ изъ такихъ, зная Сводъ Законовъ, не знаетъ Русской Правды… Конечно, не маралъ Пустовцевъ рукъ своихъ безчестнымъ взяточничествомъ; не явились къ нему просители съ докладными записками, содержащими въ себѣ радужныя доказательства правоты ихъ дѣла; не нажить ему никогда "благопріобрѣтеннаго": но не далеко уйдутъ дѣла подъ такой невздоимной рукой, ибо въ виду такихъ господъ не люди съ ихъ несчастьемъ или подлостью, а школьная задача о чемъ-то метафизическомъ, чуждомъ дѣйствительности. Fiat justitia, pereat mundus! {Да будетъ правосудіе, и пусть гибнетъ міръ!} повторялъ Пустовцевъ, гордо поднимая лохматую голову, и самъ, бѣдненькій, не подозрѣвалъ всей глупости этой школьной, стародавней поговорки, высиженной въ кабинетѣ какимъ нибудь Нѣмцемъ-педагогомъ.
Пустовцевъ въ обществѣ. Какъ онъ ловокъ! Какъ толпятся вокругъ него эти барыни, изъ всѣхъ силъ старающіяся испортить свою репутацію, – эти юныя созданія, недавно увидавшія свѣтъ и не вкусившія еще смертоноснаго яда его! Слышите ли вы этотъ гомерическій хохотъ окружающей его толпы? Вѣрно, корабль ея бросилъ въ кого нибудь изъ присутствующихъ бойкое, язвительное слово. И не пощадитъ онъ для такого словца ни связи супружеской, ни отношеній дружескихъ, ни привязанности родственной, ни нѣжности дѣтской, ни любви родительской… Какъ удавъ, онъ обливаетъ все ядомъ неотразимой насмѣшки и возмутительнаго презрѣнія. Градомъ сыплются увлекательные софизмы его на все святое ума и сердца; тяжкимъ молотомъ сарказма и ироніи разбиваетъ онъ кумиръ, которому поклонялись вы доселѣ, и измельченными черепками онъ бросаетъ въ васъ все самихъ, любуясь вашей душевной болью и тайными страданіями….