Асмодей нашего времени

Аскоченский Виктор Ипатьевич

Софьинъ подошелъ къ одному изъ столовъ, вокругъ котораго сидѣло извѣстное число особъ, болѣе ему знакомыхъ. Онъ протянулъ руку тому изъ нихъ, который, раскинувъ карты, сидѣлъ лишь въ созерцательномъ положеніи; этотъ съ своей стороны сдѣлалъ тоже, и не смотря на извѣстную всѣмъ привычку жать чужую руку до синихъ пятенъ и трясти ее безъ милосердія, прикоснулся къ рукѣ Софьина, точно къ раскаленному желѣзу. Другіе же господа, сидѣвшіе за тѣмъ же столомъ, даже не подняли глазъ, какбы не замѣчая того, къ кому не такъ

давно наперерывъ бѣжали чуть не съ распростертыми объятіями. Софьинъ, постоявъ немного около играющихъ, улыбнулся и медленно отошедъ отъ стола.

– Безсовѣстный! сказалъ, ставя ремизъ, господинъ чрезвычайно похожій на майора Ковалева до отысканія потеряннаго имъ носа. – Какъ это онъ смѣлъ явиться въ общество людей благородныхъ?

– Дерзость неслыханная! подтвердилъ другой господинъ, собиравшій карты.

– Надо сдѣлать распоряженіе объ исключеніи его изъ Клуба, – заключилъ господинъ, похожій на майора Ковалева.

– Надо, непремѣнно надо! повторили всѣ хоромъ.

Софьинъ, разумѣется, не слышалъ такого остракизма. Онъ въ эту пору ведъ разговоръ съ Трухтубаровымъ, тѣмъ самымъ, что разсуждалъ о поэтахъ-то и носилъ владиміра въ петлицѣ. Разговоръ происходилъ близъ другаго карточнаго стола. Сдача слѣдующей игры отложена до окончанія разговора; играющіе сидятъ въ разныхъ положеніяхъ – кто облокотясь на столъ, кто повалясь на покойномъ канапе.

– Да разскажите, пожалуста, спрашивалъ Трухтубаровъ, какъ это было?

– Къ чему такое любопытство? отвѣчалъ Софьинъ съ легкой улыбкой.

– Помилуйте, какъ къ чему? Толковъ такая пропасть, что, право, не знаешь, чему и вѣрить.

– Чѣмъ больше, тѣмъ лучше. Каждый можетъ выбрать себѣ любой по своему вкусу.

– Но намъ бы хотѣлось отъ васъ слышать, отъ васъ самихъ, сказалъ господинъ язвительнаго свойства.

– Напрасно.

– Почему-же?

– Хоть бы потому, что слушатели мои весьма естественно должны предположить, что въ этомъ дѣлѣ я не могу быть безпристрастнымъ разскащикомъ.

– А очень любопытно было бы послушать, какъ бы повернули вы въ свою пользу дѣло, которое, по убѣжденію всѣхъ, отъ начала до конца говоритъ противъ васъ.

– Для этого у меня есть одинъ способъ.

– Какой же это-съ?

– Молчаніе.

– Знакъ согласія?

– Пожалуй, хоть и тамъ,

– Но понимаете ли вы, съ чѣмъ?

– Съ тѣмъ, что вы, господа, оставивъ важное дѣло, занимаетесь пустяками, съ улыбкой сказалъ Софьинъ. Не желаю мѣшать вамъ, прибавилъ онъ, медленно отхода отъ столика.

– Какой дерзкій! замѣтилъ Трухтубаровъ, глядя вслѣдъ Софьину.

– А знаете ли что, сказалъ господинъ язвительнаго свойства, приподнимаясь на канапе, на которомъ онъ лежалъ почти въ разтяжку: ни проучить ли мнѣ этого наглеца?

– И, полноте! отвѣчалъ господинъ, смахивающій на Ноздревскаго зятя.

– Нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ, чтожь это такое? Какой нибудь тамъ…. смѣетъ говорить намъ въ глаза такія дерзости, продолжалъ господинъ язвительнаго свойства, болѣе и болѣе приходя въ азартъ.

– Да

что жь дерзкаго въ его словахъ? возразилъ господинъ, смахивающій на Ноздревскаго зятя.

– Вамъ хоть плюй въ глаза, все Божья роса!

– Ну, не знаю, Александръ Абрамычъ; до сихъ поръ мнѣ не плевали въ глаза, и потому я не могу судить, точно ли плевки имѣютъ сходство съ Божьей росой, а вотъ васъ такъ можно спросить: какого вкуса тумаки, которыми недавно накормили васъ у Дерабальскаго въ рестораціи армейскіе офицеры.

– Полноте, полноте, господа! перебилъ Трухтубаровъ. Благороднымъ людямъ стыдно считаться тумаками и плевками. Что кому за дѣло, что кума съ кумомъ сидѣла? Предлагаю вамъ средства къ примиренію; первое – не обращать никакого вниманія на эту сволочь-Софьина, второе – продолжать пульку и третье… эй, послушай! крикнулъ онъ проходившему оффиціанту: бутылку шампанскаго! Расходы, однакожь, по поламъ, господа!

Такія дѣйствительныя мѣры примиренія очень понравились входившимъ уже въ азартъ игрокамъ, и они стали продолжать полезное занятіе въ мирѣ, ладу и согласіи. Благородные люди!..

– А, мусье Софьинъ! кричалъ Ермилъ Тихонычъ Ерихонскій, привиллегированный весельчакъ и острякъ города В., васъ ли я вижу?

– Меня-съ.

– А я вѣдь полагалъ, что вы убиты.

Гости Клуба, до которыхъ долетѣли эти слова привиллегированнаго остряка, одни отошли подальше, а другіе, сидѣвшіе у ближайшихъ столиковъ, уткнули носы въ карты и подсмѣивались изъ-подлобья. Софьинъ все это видѣлъ; лицо его покрылось багровыми пятнами справедливаго негодованія; онъ чуть было не пустилъ подсвѣчникомъ въ голову остряка: но эта вспышка продолжалась лишь нѣсколько секундъ. Онъ снова принялъ заранѣе разсчитанный тонъ равнодушія и сказалъ съ спокойной улыбкой:

– Вы, конечно, пдакалибъ тогда по мнѣ!

– Плакалъ бы? Мало того, что плакалъ бы; стихи написалъ бы на смерть вашу.

– Видите, сколько хлопотъ надѣлала бы вамъ смерть моя! Безбожно же было бы съ моей стороны доводить васъ до того, къ чему вы такъ мало привыкли.

Но довольный своимъ остроуміемъ, Ерихонскій не счелъ нужнымъ продолжать разговоръ съ Софьинымъ и сдѣлавъ ногою какое-то мудреное па, отошелъ прочь.

– Мое глубочайшее почтеніе-съ! сказалъ Созонтъ Евстафьевичъ Тошный, который между прочими отличительными качествами имѣлъ еще одно: непобѣдимую охоту давать совѣты и принимать, по его словамъ, во всякомъ смертномъ искреннее участіе.

– Здравствуйте, Созонтъ Евстафьевичъ, отвѣчалъ Софьинъ, подавая руку, которую Тошный пожалъ обѣими крѣпко на крѣпко.

– Какъ ваше здоровье?

– Какъ видите, здоровъ.

– Ну, не говорите! Вы страхъ какъ перемѣнились.

– Будто?

– Могу васъ увѣрить.

– Однакожь я не чувствую этого.

– Ну, не говорите! Вы, извините, точно изъ гроба подняты.

– Дурно ночь спалъ, да и послѣ обѣда не успѣлъ отдохнуть.

– Ну, не говорите. Васъ мучитъ душевное безпокойство, этакая… понимаете, болѣзнь моральная. Ужь я знаю-съ.