Асмодей нашего времени
Шрифт:
На глазахъ служителя олтаря заблистали искреннія слезы сокрушенія о погибающемъ. Marie, рыдала. Пустовцевъ бросилъ гнѣвный взглядъ на священника и наклонялся къ женѣ.
– Валеріанъ, Валеріанъ, сквозь рыданія шептала страдалица. Опомнись, покайся!
– Ужь поздо!.. отвѣчалъ съ страшной улыбкой отступникъ.
– Никогда не поздо! отозвался священникъ.
– Оставьте, отецъ святой, ваши назиданія! гнѣвно перебилъ Пустовцевъ. Онѣ мнѣ не нужны. Я лучше васъ знаю, во что мнѣ вѣрить и чего надѣяться. Разсказывайте ваши бредни глупымъ суевѣрамъ. Можетъ быть, вы спасете ихъ этимъ отъ общей участи всего земнаго. Оставьте жь меня и дѣлайте свое дѣло!
И демонъ-соблазнитель вышелъ изъ спальни умиравшей своей жертвы….
Въ ночь эту не стало Marie. Успокоенная, примиренная съ небомъ, она тихо отошла въ ту страну, гдѣ нѣтъ ни печали, ни болѣзни, ни воздыханія….
Возмутительно-страшно было отчаяніе Пустовцева. Отказавшись отъ утѣшеній религіи, увидавъ разрушеніе мечтательнаго своего счастія, всѣми покинутый и оставленный, онъ заперся въ своемъ кабинетѣ, предоставивъ прислугѣ послѣднія попеченія объ усопшей. Только тогда, когда шумная толпа окружила домъ, въ ожиданіи выноса тѣла, вышелъ онъ изъ кабинета – блѣдный и мрачный.
– Яко отецъ мой и мати моя остависта мя, Господь же воспріять мя, читалъ псаломщикъ мѣрнымъ, протяжнымъ голосомъ.
– Замолчи! крикнулъ Пустовцевъ. Всѣ предстоявшіе вздрогнули. Онъ приблизился къ гробу, вмѣщавшему въ себѣ бренные останки его жертвы, окинулъ презрительнымъ взглядомъ святыню, принесенную изъ храма Божія въ домъ плача и рыданій, и медленно пошелъ во внутреннія комнаты, давъ знакъ начинать послѣднюю церемонію.
Не было недостатка въ любопытныхъ, провожавшихъ гробъ страдалицы; не было недостатка и въ слезахъ поздняго сожалѣнія. Люди плакали, какъ крокодилы, надъ убитой ими жертвой….
Процессія приближалась къ кладбищу. Звучное и грустное
У самаго подъѣзда къ кладбищу стоялъ дорожный экипажъ; онъ медленно отъѣхалъ въ сторону, замѣтивъ приближеніе печальной колесницы. Снявъ шапку, приподнялся кучеръ на козлахъ и сталъ набожно креститься. Гробъ внесли въ ограду. У часовни Надежды Софьиной стоялъ какой-то господинъ, одѣтый по дорожному. Онъ только что кончилъ молитву, и на глазахъ его еще не высохли слезы тихой христіанской грусти и теплаго чувства. Проѣзжій повернулся и спросилъ проходившаго мимо гробокопателя: кого это хоронятъ?
– Пустовцеву-съ, – барыню, отвѣчалъ гробокопатель, проворно удаляясь.
Проѣзжій задрожалъ; обѣими руками оперся онъ о холодную стѣну часовни, и слезы ручьемъ полились изъ необсохшихъ еще глазъ его.
Это былъ Софьинъ.
Вдругъ по всей толпѣ электрическою искрой пробѣжало какое-то смятеніе.
– Что такое? спрашивали одни.
– Застрѣлился, отвѣчали другіе.
– Кто?
– Пустовцевъ.
И устрашенная толпа разошлась съ кладбища, и никто не пошелъ въ домъ, покинутый страдалицей и заклейменный самоубійствомъ отступника.
На другой же день къ ночи видѣли бѣлый, сосновый гробъ, вывозимый за городъ полицейскими служителями, въ сопровожденіи квартальнаго, да двухъ какихъ-то бабъ и полупьянаго инвалида, безпечно разсуждавшихъ о произшедшемъ. Прохожіе останавливались на минуту, но не видя ни крѳста, ни иконы, удалялись, не сказавъ даже покойнику "царствія небеснаго". А въ модной рестораціи, мимо которой везли бѣлый сосновый гробъ, раздавался громкій, но невѣрный голосъ Племянничкова, распѣвавшаго во все горло: "вотъ развалины тѣ! На нихъ печать проклятья; на нихъ отяготѣлъ правдивый гнѣвъ Небесъ!"
Конецъ.